Евгений Милютин – Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II (страница 1)

Русские люди и мысли от Рюрика до Николая II

О связи психических и исторических явлений в русской истории

Представим себе, что исследователи Солнца говорят лишь о том, что оно возникло из облака пыли и газа много миллиардов лет назад, но ничего не сообщают о возможности мощной вспышки на Солнце завтра.

Но так поступают все историки.

О том, какое будущее ждет завтра эту страну, общество, компанию или пару молодых людей, будет ли это счастье или несчастье, успех или неудача, вы из книг по истории человечества не узнаете. В таком случае, какова польза книг об истории?

Даже философ Гегель однажды сказал, что в минувшем нет истины. Оно минуло, закончилось, там больше никого нет. Зачем об этом рассказывать?

Сейчас мне 59 лет, а в прошлом году было 58. А ещё раньше мне было сорок. А на других фотографиях мне 20, 15, 5 лет. Вот я младенец. Это и есть моя история.

Между этими фотографиями много пропусков. О некоторых вещах я не хочу вспоминать, другие я приукрасил. Моя история, следовательно, не полна и не истинна.

О чем же будет мой исторический рассказ?

Американский психолог Джером Брунер обнаружил, что мы значительную часть наших мыслей посвящаем тому, чтобы не забыть, кто мы такие. Мы постоянно сочиняем и пересочиняем свое прошлое. Брунер назвал такие сочинения «нарративами». И даже те люди, которые говорят о бесполезности истории, которая их не касается, тоже эгоистично сочиняют свои собственные истории!

Смыслом нарратива является рассказ не о жизни вообще, а о том, что я жив. Как предположил Брунер, мы, по-видимому, не имеем иных способов ощущения себя живыми, кроме как в форме таких рассказов.

Мы не только рассказываем их себе, мы, ведя внутренний диалог, создаем себя и окружающий мир, включая его описания в наши истории.

Чтобы я мог спросить у продавца садовый шланг длиной пять метров, я должен задействовать сложный комплекс понятий. Мое мышление должно знать, что вещи могут иметь протяженность, что по своей протяженности вещи бывают равными или неравными, что их неравенство можно выразить идеей числа, и лишь от числа я способен прийти к самой элементарной теории о том, что в мире встречаются садовые шланги длиной пять метров.

Более того, эти материальные предметы никогда бы не возникли, если бы я и другие люди не занимались превентивным конструированием образов протяженных гибких предметов, пригодных для полива других предметов – зелёных и пригодных в пищу, или просто красивых.

Я с детства запомнил много слов, рассказал себе много историй, и вот результат! Я без проблем покупаю шланги, вижу дерево, нахожу в лабиринте понятий автобусную остановку, к которой подъезжает автобус. И то же самое происходит с обнаружением моей личной истории. Чтобы у меня была история, я сперва должен её придумать.

Ещё один американский психолог – Вернер Эрхард утверждал, что люди не являются живыми листами бумаги, которые покорно реагируют на любой чувственный опыт, «записывая» его в себя. На самом деле, у нас изначально уже есть в сознании «большой текст», без которого мы не можем воспринимать ни себя, ни окружающий мир. Наши квантовые молекулярные компьютеры все время заняты переписыванием одного и того же текста, а новые факты попадают в него с трудом, скорее отвергаются, чем принимаются, если они не соответствуют «большому тексту».

Если человек теряет доступ к этому тексту, его мышление останавливается, и, несмотря на безупречную работу органов чувств, такой человек совсем не воспринимает ни себя, ни внешний мир, превращаясь в подобие «овоща» из пугающей книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

Получается, что мышление – не только зеркало, отражающее факты. Скорее мир вокруг является проекцией нашего мышления. О том, как это делается, рассказал швейцарский психолог Карл Густав Юнг.

Согласно Юнгу, структура индивидуального мышления образована четырьмя функциями, различными по силе. В современном прочтении его теории это логика, сенсорика, интуиция, этика. У каждого человека в мышлении присутствуют все четыре функции, однако полностью «осознаваемой» или «рабочей» является только одна из них, а другие находятся в подавленном состоянии.

На удивление долго гуманитарное знание никак не связывало психические и исторические явления. Это продолжалось до тех пор, пока мне не удалось обнаружить проявляющую себя в мировой истории последовательность в работе программ мышления, о которых известно из теории Карла Густава Юнга.

Оказалось, что, рассказывая свою и только свою историю, я невольно строю свой рассказ в более широком контексте общества, рассматриваемого как совокупность мыслей. Этот контекст, как я выяснил, меняется во времени, подчиняясь циклическому процессу. История всё время переключается между 4 программами и 2 волнами: экстраверсии и интроверсии. Так возникла психоистория, история волн, образованных последовательным включением и выключением программ мышления, о которых рассказано в моей первой книге Е. Милютин, Психоистория. Экспедиции в неведомое известное.

Общественные мифологии и производные от них экономики, политические явления и культуры колеблются, видоизменяются, переписываются, порой радикально, следуя за сменой психотипов в истории.

Как и люди, общества постоянно сочиняют и пересочиняют свое прошлое. Если Россия — это нарратив, в который мы верим, как верим, например, в «Газпром» – другой нарратив поменьше, то приходится проводить неудобную и даже абсурдную аналогию. Про «Газпром» рассказывает сама эта компания, а про «Россию» – сама эта Россия? Как же этот рассказ поддерживается в непрерывности на протяжении 1224 лет – возраста жизни России?

«Материальный» историк должен предположить и материальный механизм рассказа. Например, какое-то тайное общество из года в года записывает во все исторические сочинения одно и то же о России, чтобы Россия не исчезла.

Я придерживаюсь другой теории.

Мыслящие кирпичики веками прилаживаются друг к другу, формируя ментальные образования, которые я назвал «психоисторическими аттракторами». Это не кривые, не поверхности, не геометрические фигуры иного рода, а множества отдельных разумов, которые не рассыпаются благодаря тому, что сами себе рассказывают свою историю. Они сами ею и являются, совпадая с ней как нарратор с нарративом. В далеком прошлом герой-рассказчик носил кольчугу и брал в ладью секиру на всякий случай. Сегодня он мчится по МКАД не в ладье, а в «Ладе».

Но это один и тот же рассказ.

Русский ум – одна из исторических форм вселенского ума, бывшего в какой-то из своих ипостасей ещё до рождения Вселенной. Ум никогда не исчезает. Но, чтобы развиваться, ум должен сбрасывать прежние оболочки и облачаться в новые одежды.

С каждым актом истории её рассказ о себе растет в объеме, расширяется. В это трудно поверить, но ещё сравнительно недавно в мире не было электричества. Хотя вообще то в мире оно было всегда. Только слова такого не было. Но стоило понять, то есть выразить словами «явление электричества», как вслед за словом произошло гигантское взрывное расширение пространства истории: появилась электрическая лампочка и все другие электроприборы – видимые материальные выражения психической идеи. На данный момент вселенское мышление расширилось настолько, что охватывает область от размеров объектов микромира до размеров видимой Вселенной, или от бозона Хиггса с гипотетической областью расстояний ~ 10^(-19) m, до самых удаленных от нас объектов Вселенной, ~10^26m.

10^45 m – таков наш масштаб, доступный каждому. В таком масштабе можно выбирать из бесчисленного ряда идей, достать с чердака любую фантазию, надеть любой костюм. Можно стать Менделеевым, злодеем, глупцом или гением. Всё в наших силах.

Глава 1. Психические функции в Древней Руси

Все рассуждения о русском мышлении в этой книге отталкиваются от теории швейцарского психолога Карла Густава Юнга и её дальнейших интерпретаций.

Согласно Юнгу, структура индивидуального мышления образована четырьмя функциями, различными по силе. В современном прочтении его теории, это логика, сенсорика, интуиция, этика. У каждого человека в мышлении присутствуют все четыре функции, однако полностью «осознаваемой» или «рабочей» является только одна из них, а другие находятся в подавленном состоянии.

Функции могут иметь экстравертную ориентацию, когда приоритетом для индивида является информация из внешнего мира, либо интровертную ориентацию, когда приоритет приобретают сигналы собственной психики.

Если психологи говорят обо мне как об интроверте, это значит, что моя ведущая функция имеет интровертную ориентацию, другие мои интровертные функции менее активны, а мои экстравертные способности вытеснены в т.н. «подсознание». Подсознание – не то же самое, что небытие. Это мое другое «Я», которое может проявиться неожиданным для меня самого и для окружающих образом. Это «Я» - экстравертный я, сидящий в тени моей интроверсии. И так устроен каждый человек: мы несем в себе восемь возможностей, из которых пользуемся только одной, повторяя себе «я так вижу».

Мышление одновременно и видит мир, и затеняет его, работая как фильтр: одни понятия (и, соответственно, заключенные в них информационные сообщения) будут легко достигать мышления, другие – с трудом, а мимо третьих мышление будет проходить так, будто их и нет.