Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 3)

А что, если это бред?

Я уже сто тысяч раз об этом думал и все решил.

Без отца нам не выжить. Мама так и сказала. А нож точно волшебный. Что подтверждает дневник и десятки заметок деда.

Я опустил нож. На удивление, лезвие рассекло плоть и кости, как пластилин. Боли не было вообще. Но крови было много. Меня мутило, и кружилась голова. Я тут же проблевался.

Когда отрубленный палец лежал на деревянной доске для разделки мяса, в дверь предбанника постучали. Хотя это больше походило на клацанье когтей по дереву. Я думал, мама пришла, потому что потеряла меня в доме. Но она спала, убитая транквилизаторами.

Пошатываясь, я подошел к двери и отворил ее, прижимая окровавленную руку, обмотанную полотенцем, к животу. В предбанник ворвалась стужа. В ту ночь было холодно. Снег уже толстым слоем лежал на земле.

На пороге стоял… кто-то. Не могу точно сказать, как он выглядел, но на нем был темный балахон или мантия. Голову закрывал капюшон. Он сказал:

— Отдай подношение.

Перед глазами плыло. И звук голоса показался каким-то загробным. Я, как в тумане, добрался до разделочной доски, взял палец, который долгие годы служил мне верой и правдой, и вернулся к незнакомцу. Незнакомец открыл холщовый мешок, и я бросил туда палец. В мешке что-то лежало, но я не рассмотрел, что именно.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он.

— Пусть отца освободят, — сказал я сухим голосом.

Он кивнул и, медленно повернувшись, ушел в темноту, не оставляя следов на снегу.

А я чуть не грохнулся в обморок.

Я вызвал скорую и дождался ее у ворот, одевшись, чтобы не замерзнуть. Не хотел, чтобы они разбудили маму. Через три минуты меня забрали в больницу. На выходе из машины я потерял сознание. Очнулся в кабинете врача от нашатыря. Меня спросили, помню ли я, как меня зовут, и сколько пальцев я вижу перед собой. Я видел пять пальцев. Но то была не моя рука. На моей левой руке теперь было четыре пальца.

На следующий день я позвонил маме. Она проснулась после обеда. Я сказал, что в больнице, потому что ночью случайно отрубил палец, мол, в предбаннике хотел нарубить дров для бани и уронил топор. Мама приехала в больницу через двадцать минут. Она обняла меня и сказала:

— Ну как ты тут, мой раненый?

И все. Никаких вопросов, будто моя дурацкая история с топором всех устроила. Никаких тебе «А зачем ты рубил дрова ночью?» или «А где твой палец?». Нет, просто «А, ясно. Очень жаль». Такое ощущение, будто кто-то затуманил людям мозги. Но это было хорошо — неудобные вопросы мне нужны были меньше всего.

На следующий день ближе к вечеру позвонил адвокат Вадим Викторович и сказал, что они обнаружили в машине отца неисправность с тормозами. Машина была новая, на гарантии, она недавно проходила техосмотр, и тесты показали, что проблем нет. А это значило, что вина лежала либо на производителе, либо на автосалоне.

Отца оправдали после судебных разбирательств, и к Новому году он вернулся домой.

Без мизинца поначалу было неудобно, но потом я привык. Правда, отсутствующий палец периодически болел и чесался. Приходилось постоянно мазать мазью обрубок. А еще мне прописали препараты, чтобы рана не загноилась и чтобы снимать боли.

В школе, кроме как «О, у тебя нет пальца», я не услышал больше никаких комментариев.

Но мне кое-что не давало покоя. И это была не рана, которая периодически ныла. Это была навязчивая мысль. Раз я смог привыкнуть жить без мизинца, может, я смогу жить и без мизинца на ноге? Или без безымянного на левой руке? Зато я могу пожелать все что угодно. С учетом того, что финансовое положение в нашей семье значительно ухудшилось, это могло быть очень простым решением, думал я. И наверное, я могу получить все что угодно.

Хотя становиться калекой мне тоже не хотелось.

Опять же, смотря о чем шла речь. Ведь если я попрошу, например, двести миллионов долларов и отдам за это всего лишь безымянный палец, наверное, это будет выгодная сделка, не так ли?

С этими мыслями я жил всю зиму с 2002 на 2003 год. С этими мыслями просыпался и засыпал. Ходил в школу, ел, пил, сидел на унитазе.

Я хотел стать богатым. Я хотел воротить деньгами. Я хотел иметь собственную недвижимость во всех столицах мира. Я хотел свободы. Опять же, я хотел нанять парней, которые бы сломали Восьмерке нос за то, что он задирал меня.

Наступила весна. США и союзники вторглись в Ирак, а я, несмотря на эти новости, готовился к выпускным экзаменам. После школы я хотел открыть фирму, заниматься продажей спортивных мотоциклов. Нужен был стартовый капитал. Хотелось съехать от родителей, а на новую квартиру не было средств. Дача сгорела, наследство деда ушло на судебные тяжбы отца и на лечение язвы. А также на препараты для матери. Кстати, после того, как отец вернулся, мать стала сильно пить. Мы предложили ей лечь в больницу, но она послала нас на хер.

Я не хотел идти по стопам одноклассников, устраиваться на работу, вставать на завод к восьми утра и вот это вот все. А еще идти в армию и тратить два года жизни, стаптывая сапоги. Мне хотелось управлять, делать деньги, построить фирму, как до меня это сделали дед и отец.

Нужны были деньги позарез, как бы это ни звучало.

Я примотал скотчем левый безымянный палец к кисти и несколько дней ходил, чтобы понять, смогу ли я без него. На ноге я не хотел рубить пальцы, потому что где-то читал, что это отразится на походке. С рукой все намного проще. Мне достаточно будет и трех пальцев на левой руке, чтобы подписывать бумаги, держать руль или женскую грудь.

Но я не мог решиться, все надеялся на чудо.

Потом в городе открылся автомобильный рынок, который перетянул большую часть клиентов автосалона отца, где он продавал подержанные авто. Не то чтобы это было неожиданно — город знал, что строится новый рынок, но отец ничего не мог с этим поделать, хотя пытался. Помню, он периодически собирался с друзьями по бизнесу в кабинете, где за закрытыми дверями обсуждали, как помешать конкурентам. Но у нового авторынка была такая крутая крыша и спонсоры из Москвы со связями, что никто не решился ставить им палки в колеса. Поэтому дела отца шли совсем туго. В довесок ко всему я разругался с друзьями. Сначала с Андреем и Надей. Миша и Арина стали больше общаться с ними, а не со мной. Они вроде как две парочки, и в походы и на тусы вместе ходили. А Саша Соловьев, с которым мы дружили с детского сада, переехал в Новосибирск. Я остался без друзей. А найти новых оказалось не так-то просто, когда у твоего отца бизнес не идет, деньги кончаются, спортивного мотоцикла нет, и девочки почти не обращают на тебя внимания, потому что на руке не хватает одного пальца. Еще и Восьмерка все время лезет в драку.

Тогда я случайно познакомился с девушкой. Она приезжала в наш город на весенние каникулы к бабушке. Вика, как и я, училась в одиннадцатом классе. Чуть вздернутый носик, прямые светлые волосы, ниже меня ростом, яркие голубые глаза. Я влюбился по уши с первого взгляда. Со мной это было впервые. Надя не производила на меня такого впечатления, хотя была самой красивой девушкой в школе. Но Вика, она была… Настоящей, что ли. Она была простой девочкой, которую можешь встретить на рынке около лотка с украшениями из камня «Все по 299 рублей». В ней жизни было больше, чем в Наде, раз так в шесть миллиардов. Надя — она как дорогое украшение, как кукла. В клубах на нее все пялились, она всегда надевала шикарные платья с глубокими вырезами. Я чувствовал себя известным актером рядом с ней. Но поддерживать с ней беседу на интересные темы, будь то машины, известные политики или бизнесмены, режиссеры, фильмы, было невозможно: она лишь хлопала глазами и говорила, что ей нравится «Титаник», потому что «там Ди Каприо, он такой милашка», или «мне не нравится тот-то фильм, потому что у актрисы там ляжки толстые».

Вика была другая. Внешне она не напоминала накрашенную куклу. Она выглядела живо. Она была настоящая, со вкусами и интересами, как я узнал позже. Она была с изюминкой.

Впервые мы с Викой встретились, когда я пришел к учителю истории на дом. Владимир Николаевич готовил меня к поступлению в университет бизнеса и предпринимательства. Я постучал в дверь, как обычно, но открыл не Владимир Николаевич, а девушка с голубыми глазами. Она улыбнулась, и я от удивления забыл имя учителя. Посмотрел, в ту ли я квартиру постучал. Да, не ошибся. У Владимира Николаевича не было дочери, а его жена была гораздо старше. Заметив мое замешательство, девушка засмеялась и сказала нежным и бархатным голосом, от которого я чуть не растаял:

— Проходите.

Из-за ее спины выступил Владимир Николаевич:

— Дима, не стесняйся, проходи.

— Ну ладно, до свидания, дядя Вова, — сказала девушка и вышла в подъезд.

Я провожал ее взглядом, вдыхая ее запах. Более приятного запаха я в жизни не встречал. Позже я узнал, что это было чайное дерево.

— Маме и папе привет, — сказал Владимир Николаевич, и она ответила:

— Передам.

В тот день я не мог заниматься. Я хотел узнать о девушке побольше, и как будто невзначай в конце занятия спросил у Владимира Николаевича: где я мог раньше ее видеть? Не она ли заняла первое место в олимпиаде по истории в прошлом году? Или я что-то путаю?

Владимир Николаевич рассказал, что Вика — его племянница и живет в городке между Москвой и Санкт-Петербургом, а к нам она приезжает навестить бабушку. Еще он рассказал, что Вика невероятно красиво исполняет Лунную сонату на фортепиано, а еще собирается открыть институт мозга. И это меня подкупило. Девушка, которая собирается открывать свое дело, — такое не часто встретишь, подумал я. Вот Надя, например, единственное, что могла открыть, — это гардеробный шкаф, а потом пожаловаться, что ей нечего носить.