Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 15)
— Че-то тебя понесло, — сказал отец.
— А потом Вика оказалась в коме, и — о чудо! Она выходит из комы, и все в порядке, а ее мама, спятившая сука, откинула копыта. А знаешь, что произошло перед тем, как Вика очнулась? Все верно, я отрезал себе сраные ноги!
Захотелось открыть бутылку «Джека».
— Мне сказали, что ты напился вчера, — сказал отец. — Кажется, ты все еще пьян.
— Есть у нас с дедом Ваней один секрет, — продолжал я. — Это волшебный нож. Отрезаешь пальчик, а взамен все, что пожелаешь. Кажется, что мизинчик за выигрыш в лотерею не такая уж и большая жертва. Но потом случается что-то еще, и ты снова режешь и просишь. И снова. И снова. И его аппетит растет, и он требует уже не пальчик, а ногу! Но дерьмо продолжает случаться. Понимаешь? Продолжает.
— Может, тебе прокапаться? — сказал отец и встал. — Если будешь нести эту чушь, то я, пожалуй…
— Это я все к тому, что, может, пора тебе тоже что-то сделать ради меня? Я ведь жертвовал собой ради тебя, ради мамы, ради семьи.
— Ты хочешь сказать, что я ничего не делаю?
— Я про твои пальцы, — сказал я. — Ты ведь хочешь мне помочь?
— Господи, да что за херню ты несешь?
У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и сказал, что ему нужно ответить на звонок. Он направился к двери.
— Нет, постой! Ты мне не веришь, тебе кажется, что я несу бред. Но я докажу тебе. Когда дед умирал, он попросил достать из сейфа вот этот нож. Помнишь?
Из борсетки, которая лежала на тумбочке около кровати, я достал нож и показал отцу.
— Ну и что? — сказал он нетерпеливо, держа в руках звонивший телефон.
— Дед рассказывал о нем в дневнике. Там все описано. Как он отрезал палец и выиграл деньги. Как отрезал палец и бросил пить. Надо просто найти дневник. Он где-то дома. Где-то в моей комнате.
— Я нашел его, — сказал отец. — Он был в гостиной на книжной полке. Ты, скорее всего, его там и оставил.
— Вот! Ты должен прочитать его, там все написано!
— Я читал. Там ничего нет.
— В смысле нет? — удивился я. — Там есть заметка, отмеченная звездочками, и там написано…
— Там ничего нет, — сказал отец, выделяя каждое слово. — Ни хрена нет про твой нож и про ту хрень, которую ты несешь.
— Привези мне дневник. Я докажу тебе.
— Мне некогда, у меня важный звонок, — сказал отец и поднес трубку к уху: — Алло.
— Блядь! — заорал я. — Я твой сын! Я должен быть для тебя важным, а не какой-то сраный звонок!
Отец мигом покраснел.
— Я сейчас перезвоню. — Он сбросил вызов и повернулся ко мне. — Думаешь, если ты сидишь в коляске, то можно орать? Думаешь, я не смогу дать тебе подсрачник?
— Ты-то можешь, конечно, — сказал я. — Только и можешь, что бить беспомощных.
— Ты хоть понимаешь, с кем я разговаривал?
— Да мне насрать. Привези мне дневник, и я покажу тебе, что там написано про этот долбаный нож.
— Да как ты достал с этим ножом! Нет ничего особенного в нем! Это обычный нож, который дед хранил в сейфе, потому что боялся, что мы себе что-нибудь отрежем, когда были мелкие. И все!
— Да, а какого хрена тогда дед бухал, а потом отрезал себе палец и бросил? Какого хрена он, рабочий фабрики, алкаш, у которого ничего не было, вдруг стал такой весь из себя при деньгах и бизнесе? Ничего у тебя не екает?
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Дед работал в поте лица. У него были проблемы с алкоголем, и было время, когда он вел себя как последний дурак, но он был очень работящим мужиком. И когда он был трезв, он много мечтал и рассказывал о своих планах. У него глаза горели. И руки были золотые. И даже когда он лишился пальца на заводе, это не помешало ему делать отличную мебель. Он никогда не унывал, и даже когда его брата убили фашисты, и даже когда его отца посадили, и даже когда в доме не было денег, даже когда все шло наперекосяк, он всегда оставался позитивным мужиком. Знаешь, как долго он пытался бросить пить? Он очень этого хотел, и смог! И это только его заслуга, что он справился с этим сам, а не с помощью какого-то там ножа! Он не отрезал себе пальцы!
— Да? Почему тогда дед попросил меня принести этот нож, когда упал с крыши?
— Почем мне знать? Меня там не было. Я не знаю, что он тебя там попросил.
— А я там был! И дневник читал! И даже более того! — Я сунул ему под нос руку без пальцев. — Ты это видишь? Забыл, как мы деньги выиграли? Забыл, как тебя из СИЗО вытащили по счастливой случайности? Забыл чудо маминого исцеления? Да я ради вас свою руку отрезал! Посмотри на меня! Я теперь калека! Сижу тут перед тобой в коляске, помощи прошу, а ты на меня плевал! Как будто я тебе не сын вовсе!
— Что ты хочешь от меня?
Я протянул ему нож.
— Отрежь палец. И попроси, чтобы Вика вернулась.
— Ты хоть понимаешь, что у тебя крыша съехала? Если я отрежу себе палец, ничего не произойдет.
— Ты это мне скажи, — показал я ему левую руку.
— При чем тут твоя рука? Ты ведь не отрезал себе пальцы. Это гангрена.
— Какая гангрена? — удивился я.
— У тебя после ДТП совсем память отшибло, — сказал отец.
— Какое, к черту, ДТП? — чуть не кричал я.
— Ты ехал из офиса, когда узнал, что Вика в больнице. Не справился с управлением и влетел в грузовик на встречной. Ты это помнишь?
Я помотал головой.
— Врачи ампутировали тебе обе ноги. А ты думаешь, почему ты здесь? Почему мы тратим миллионы на то, чтобы восстановить тебя? Или ты правда думаешь, что ты отрезал ноги себе сам? После такого ты бы не выжил. А рука твоя — это последствия гангрены, которая развилась после того, как ты случайно отрубил себе палец топором, когда я был в СИЗО. И на кой ты вообще поперся тогда в предбанник?
— Нет, не может быть, — сказал я, задыхаясь.
— Тебе надо отдохнуть, — сказал отец. — Я позже вернусь. И не пей, пожалуйста, больше. Так ты только хуже себе делаешь.
И он ушел.
А я смотрел в точку и думал о последних словах отца.
Неужели я просто сошел с ума? Неужели это все правда и нет никакого волшебного ножа?
Нет. Я не сумасшедший. Я точно знаю, что было и что я видел и что делал. Проклятый нож устроил все так, что люди не видят у себя под носом очевидного. Он запудрил всем мозги.
Тогда меня осенило. Я полез в тумбочку, где лежали документы, и откопал среди бумаг выписной эпикриз. И в анамнезе было сказано, что ампутация ног вследствие дорожно-транспортного происшествия.
Я ездил по комнате на коляске и разговаривал сам с собой, недоумевая, как так получается, что я вижу одно, а люди вокруг — другое. В этом свете и правда получается очень глупо и эгоистично орать направо и налево, что я жертвую конечностями ради отца, матери и Вики. Они думают, что я сумасшедший.
Вошла медсестра и сказала, что более буйного пациента у них еще не было.
— Чего вы орете на весь корпус? — сказала она. — Распугаете всех пациентов.
Я спросил, могут ли мне сделать какой-нибудь укол, чтобы я уснул. И чтобы хотя бы часик-другой ноги так сильно не болели. Она сказала, что позовет врача. Если он разрешит, поставят что-нибудь посильнее. И ушла.
Врач разрешил. Медсестра поставила укол, помогла перебраться из коляски в кровать, и я уснул.
Проснулся ночью. Мне приснилось, что Вика вернулась. Она села на кровать и сказала:
— Любимый, я была неправа. Прости меня.
Я сказал:
— Конечно, я прощаю тебя.
Я потянулся к ней, чтобы обнять, но проснулся. Один в комнате. На глазах снова были слезы. А внутри разверзлась пропасть. Бесконечная пустота, которую ничто не могло заполнить. Мне очень нужна была Вика. Я сожалел обо всем сказанном. Надо было проглотить обиды и злость и просто быть с Викой рядом. Пусть бы она сделала аборт, но главное, чтобы она была со мной. Мне ее не хватало.
Я сел на кровати, достал нож из тумбочки и вытащил его из чехла. Вибрация прошла через все тело. В голове звучали голоса. Я услышал крик боли. Кто-то плакал. Но и в то же время я чувствовал огромную силу, когда нож лежал в руке. Хотелось резать. Резать и резать. И я стал резать. Сначала немного прошелся по левой руке. Кровь тонкой струйкой потекла на простыню. Я ждал. Ничего не происходило.
Я прошелся лезвием рядом с первой красной дорожкой, но на этот раз глубже. Голова закружилась. Я резал ногу чуть выше бинтов. Боль проходила. О боже, как же стало хорошо, когда ноги не болели! Нож входил в плоть, как в холодец. Но я не отрезал куски. Я лишь надрезал.