Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 14)

По дороге я то проваливался в пьяный сон, то открывал глаза и смотрел в телефон, не написала ли Вика.

Не написала.

Я попросил водителя включить Linkin Park, но он сказал, что такой музыки нет, есть русский рок.

— Тогда лучше в тишине, — сказал я и открыл бутылку «Джека». Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

— Только попрошу вас, будьте аккуратнее. Чехлы в машине новые.

— Не разолью ни капли, — пообещал я и выпил.

Я пролил немного на куртку и на сиденье, но водитель не заметил.

Я подумал: интересно, а что он сделает, если я прямо сейчас начну резать руку? Нож-то я взял с собой. Он лежал в борсетке рядом с телефоном, деньгами и документами. Я чувствовал вибрацию, которая исходила от него. Я чувствовал, что он зовет меня. О нет, он не просто звал. Он кричал. От его крика голова раскалывалась, а в ушах стоял шум. Я выпил еще виски, чтобы приглушить этот звук.

Если я достану нож, водитель точно удивится. Может быть, он единственный на свете, кто наконец спросит, какого хрена я нарезаю себя, как колбасу на праздничный стол?

Я представил стол, где вместо угощений были пальцы, руки, ноги, куски живота, колени и другие части тела, и меня стало мутить. Я выпил еще.

Водитель пытался со мной разговаривать. Говорил что-то про погоду, про то, что у него свой бизнес, а таксистом он работает для души. Мне стало смешно, я представил, что тоже, как и он, буду водителем такси. А педали буду нажимать руками. Вот мои клиенты удивятся.

— Что смешного? — спросил водитель, когда я захохотал.

— Вспомнил анекдот.

— Расскажете?

— Конечно. Угадайте, у кого две руки, две ноги, но всего пять пальцев?

— У кого?

— У меня, — сказал я и снова расхохотался.

Водитель шутки не оценил и замолчал.

А я подумал: будет ли он смеяться, если я отрежу ему ухо?

Будет, отвечал я сам себе, потому что я загадаю, чтобы ему было смешно.

Где-то ближе к концу пути я спросил у водителя, а что он больше всего на свете желает?

— Ну не знаю, — сказал он. — Как и все, наверное. Чтобы деньги были и дети были здоровы.

— Вот тут ты в самую точку, друг, — сказал я, перейдя на «ты» с человеком, который был старше в два раза. — Хочется, чтобы ребенок был здоровым.

— У вас есть дети? — спросил он.

— Пока нет. А может, и не будет, — сказал я.

Водитель не ответил, но, судя по виду, смутился.

— Ты не подумай чего. Ног, может быть, у меня и нет, но член в порядке. Просто девушка решила избавиться от ребенка.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, — пробурчал я.

Ворота в реабилитационный центр были закрыты. Водитель посигналил. Вышел охранник с сигаретой и спросил, куда мы. Я открыл окно со своей стороны и крикнул пьяным голосом: «Открывай, папаша, иначе меня высадят прямо у ворот и тебе придется тащить инвалида до самой палаты, а я ведь и укусить могу!»

Мужик нахмурился, бросил сигарету в сугроб и сказал:

— Откуда приехал, туда и вали.

Тогда я высунул из окна бумажку с изображением Ярослава Мудрого. Охранник взял ее, пробурчал что-то и ушел в будку. Ворота открылись.

Машина остановилась около корпуса. Передавая деньги водителю, я хотел сказать: «А хочешь, вместо денег я сделаю так, чтобы исполнилось твое желание? Давай-ка сюда палец», но лишь улыбнулся. Натянуто и хищно.

Водитель достал кресло из багажника, поставил около двери машины и помог мне пересесть. Я сказал: «От души, друг» — и покатил по не очень глубокому снегу ко входу в корпус.

На меня наорали и медсестры, и врачи. Потому, что я сбежал, и потому, что напился. Все лечение коту под хвост. Повезло еще, что без последствий, а ведь могло закончиться плачевно.

На что я просто говорил: «Мне было плохо». А сам думал, что могу заткнуть их. В борсетке лежал нож, который молил, чтобы его пустили в ход.

Я отрежу им языки, и они замолкнут раз и навсегда.

Днем в реабилитационном центре появился отец. Они должны были приехать вместе с мамой, но она в тот день проходила обследование.

Когда отец вошел в комнату, я чуть не сказал: «Еще твоей рожи не хватало». Меня тошнило от людей. Я никого не хотел видеть. Ноги болели ужасно, и никакие лекарства не помогали. Меня несколько раз вывернуло наизнанку. И в голову будто всадили клин. Я все время думал о Вике и о том, что она ушла, потому что я никчемный инвалид. Хотелось напиться. И я даже знал, где достану выпивку: у мужика из шестой палаты, который голову себе разбил. Дам ему денег, пусть принесет пойла.

Отец завел разговор про побег, но я прервал его:

— Кажется, Вика ушла от меня. Она теперь живет у подруги.

Он спросил, что случилось.

Я сказал, что понятия не имею. Может, потому, что я теперь инвалид.

— А что с ребенком? — спросил отец. Я уже рассказал ему, что Вика беременна, а вот матери пока нет.

— Она хочет сделать аборт.

— А ты?

— А я не хочу, — сказал я таким тоном, будто бы у меня только что спросили самую глупую вещь на свете. — Но кто я такой? Я всего лишь чувак из загадки: без рук, без ног, а рубашку носит.

— Так поговори с ней. В чем проблема?

— В чем проблема?! — воскликнул я. — А ты сам-то не видишь? Не видишь, что я в коляске сижу?

Отец промолчал.

Мы сидели друг напротив друга. Я в коляске, он на стуле. И молчали. Я потел, потому что ноги болели. Во рту был неприятный вкус. Голова раскалывалась. Тошнило.

— Слушай, — сказал отец, — никто не застрахован от этого. Сегодня у тебя есть ноги, а завтра кто знает…

Я не понимал, что он имеет в виду. Может, хотел меня успокоить, не знаю, но я прервал его, потому что мне пришла мысль:

— А тебе не кажется странным совпадением, что у меня нет ног и пальцев и что у деда тоже не было пальцев?

— Как говорится, бывают в жизни огорчения, — сказал отец.

— Огорчения. Так, значит, ты называешь это огорчением, да? Как тогда, когда ты сбил мать и девочку на пешеходном переходе. Помнишь это огорчение?

— Ни дня не проходит, чтобы я не вспомнил. Я очень сожалею, что так получилось. Они приходят ко мне во снах. А иногда, когда торможу около переходов, часто вижу их лица в мамочках и девочках. Никак не могу забыть. Но моей вины тут нет.

— Твоей вины тут нет. — Я натянуто улыбнулся. — Конечно, твоей вины тут нет. Ты ехал по правилам, просто тормоза в новенькой машине оказались не в порядке. В машине, с которой ни до, ни после проблем не было. И кто был виноват? Может, сервис, который допустил ошибку при техосмотре? Если я ниче не путаю, тот самый сервис, про который ты говорил, что это лучшие спецы в городе. Не так ли? Ах, как все сложилось неудачно, да?

— Ты это к чему? — Отец хмурился, как летняя туча.

— Да так, — пожал я плечами. — Ни к чему. А тебе, кстати, не показалось странным, что, когда тебя выпустили из СИЗО, у меня не было пальца?

— Странным? Я бы не назвал это странным. Скорее большой неприятностью.

— Ну да, большая неприятность, это уж точно. А еще неприятно, когда батя пьет и бьет жену, гуляет и вообще подумывает о том, чтобы накинуть петлю на шею. А потом вдруг лишается пальца — и все становится в порядке!

Отец разглядывал меня, будто пытался найти какой-то подвох.

— Так к чему это я? А, вот! Это я к тому, что дед Ваня пил херову гору лет, потом лишился пальца и чудом бросил. А потом тебя посадили в СИЗО, твой сын лишился пальца, и бах! Тебя выпустили! А потом у нас не было денег, мы оказались в жопе, и снова сын лишается пальца, и снова — бах! Все хорошо! Появляются деньги, и можно жить припеваючи! Чудеса-то какие! Не находишь? А помнишь, мама заболела? У меня после этого снова пальцы пропали.