Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 17)

Нет. Отрезать голову человека — это тебе не пакет с орешками открыть. Это лишить невинного жизни.

«Кто сказал, что невинного? Каждый в чем-либо да виноват».

Я не буду убивать человека.

«Есть люди, которые желают умереть».

Но я не желаю быть убийцей.

Я спал только благодаря препаратам. Если бы не они, я бы сошел с ума.

Иногда мне снился сон. Я сижу на детской площадке, смотрю, как сын играет в песочнице. К нему подходит мужчина, хватает и говорит: «Вот этот ничего, ручки, ножки на месте». И уносит его. А я не могу встать с лавочки. Я лишь пытаюсь вскочить с места и закричать.

Я просыпался с криком и слезами на глазах.

Иногда мы с отцом выбирались в город, чтобы пообедать в ресторане. К нам присоединялся Саша Барков. Они с отцом обсуждали дела. Я слушал вполуха и думал, что больше не хочу возвращаться к прежней жизни. Там раньше была Вика, а теперь ее нет. Вместо Вики тоска.

Однажды, когда мы возвращались с отцом из ресторана, на заправке я увидел, как бездомный роется в мусорном баке, и подумал, что это был бы неплохой вариант. Он никому не нужен. Никто не будет скучать по нему. Никто его не вспомнит. И может быть, я даже услугу ему окажу.

«Никто тебя не осудит — я не позволю этому случиться. Я сделаю так, что никто лишнего вопроса не задаст. Ты даже можешь выйти на улицу и заорать, что отрезал голову человеку. Они не поверят».

Когда голос был особенно силен, я думал о Денисе. Он сам справился с проблемой. Я думал о Вике, она вынуждена просыпаться по утрам, осознавая тот факт, что вся семья: мама, папа, брат — мертвы, а ее парень сошел с ума и орет, что отрезал себе ноги. Денис и Вика встретили суровую реальность лицом к лицу. И я смогу. А тот голос, что в голове, — это не мой голос. Это голос ножа, который нажрался крови и просит еще.

Через дрожь и страх я написал Вике в аське: «Привет. Я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Хочу извиниться. Можем поговорить?»

И ждал ответа.

Через несколько часов она ответила: «Ок».

У меня дрожали руки и голос. Я старался контролировать каждое сказанное слово, чтобы чего-нибудь не ляпнуть. Я начал с того, что сожалею, я был дурак, наговорил глупостей и все такое прочее. Сказал, что не рассчитываю, что она меня простит, но мне важно, что с ребенком. Хочет ли она оставить его или уже решила вопрос?

Она сказала, что пока не ездила в больницу.

Я сказал, что хотел бы оставить ребенка.

— Ты знаешь, в последние дни я себя неважно чувствую, — сказала она. — Если тебе интересно, конечно.

— Да, продолжай, пожалуйста.

— Я плохо сплю. Я почти не ем. Иногда у меня бывают панические атаки. Хорошо, что Катя мне помогает, без нее я бы не знаю, что делала. Я ходила к психиатру. Разговаривала с ним. Разговаривала с подругой, которая учится на акушера-гинеколога. И конечно, я много думала. Все, что произошло, очень сильно повлияло на меня. И рожать в таком состоянии, в каком оказалась я, — это все равно что включить режим «хардкор» в компьютерной игре. Это очень негативно скажется на ребенке. Я уж не говорю про отравление и кому. А с ними и подавно. В общем, я приняла решение. И не уговаривай меня, пожалуйста. Не надо, Дима.

От этих слов у меня внутри все перевернулось. Господи, она правда сделает аборт. Где-то в глубине души я надеялся, что она примет мои извинения и вернется. Скажет, что хочет вместе воспитывать ребенка. Но она не хотела.

Я предложил встретиться, но она сказала, что ни с кем не хочет видеться, что заберет вещи и поживет отдельно.

— Ты съезжаешь? — спросил я, думая о кольце, которое лежало в сейфе. Неужели оно так и останется там?

Вика промолчала.

Когда я вернусь из реабилитационного центра, я окажусь один в своей двухкомнатной квартире. Буду ездить на коляске по пустым комнатам, слушать Linkin Park, рассматривать кольцо, которое должно было соединить наши жизни, и страдать в одиночестве. Без заразительного смеха Вики, без объятий перед сном, без запаха чайного дерева, без поцелуев на кухне вечером.

Я закрыл глаза и почувствовал, как падаю в пустоту.

— Когда ты пойдешь в больницу? — спросил я.

— На следующей неделе во вторник.

— Я приеду и…

— Нет, не приезжай, пожалуйста, — прервала она, и я услышал тяжелую усталость в ее голосе. — Со мной пойдет Катя.

— Ясно, — сказал я.

Мы молчали несколько минут. Я падал в бездну с закрытыми глазами. Я видел вокруг себя пещеры, откуда высовывались паучьи лапы с острыми шипами. На шипах были насажены человеческие головы. В паутине болтались объеденные руки и ноги. Я падал, и дна у этой пропасти не было.

Я открыл глаза, потому что испугался, что сейчас утону во мраке и меня оттуда уже не вытащить.

«Может, я заплачу Вике денег, чтобы она родила?» — пришла в голову мысль.

— Мне нужно идти, — сказала Вика. — У меня кое-какие дела.

А может быть, я отрежу голову соседу по палате. Сейчас положу трубку и направлюсь к нему. Скажу: «Привет, сосед, смотри, что там в окне?» Он повернется, а я достану нож. И попрошу, чтобы Вика вернулась. Я любил ее. Я не хотел ее терять. Я чувствовал, что без нее завяну, как ромашка посреди пустыни.

— Ты тут? — спросила Вика.

— Ага, — ответил я упавшим голосом.

— Дима, мне нужно идти.

— Пока, — сказал я и вперился взглядом в одну точку на полу, прожигая дыру.

Не знаю, сколько я так сидел, но в какой-то момент понял, что со мной разговаривает медсестра. Она сказала, что надо на процедуры. А я подумал: нужна ей голова на плечах или она может поделиться?

После процедур я лежал на кровати в темноте, смотрел в потолок и молился, чтобы Бог забрал мою боль. Как же мне она надоела. Как же надоело, что ноги как будто в огне. Как же бесило, что я ничего не могу с этим поделать.

Как же бесило, что я пожертвовал ногами ради ребенка, а Вика через несколько дней придет в больницу и скажет: «Убейте его, пожалуйста, а то я не уверена, что он будет здоровым».

Я прокручивал в голове события, которые привели к такому исходу. Все было нормально, мы с Викой любили друг друга, жили вместе, и впереди нас ждало только счастье. Потом пропал ее брат. Потом у мамы Вики начала ехать крыша и она попала в сраную секту. Там ей как следует промыли мозги, мол, смотри, скоро конец света, твоя дочь якшается с каким-то проклятым сатанистом, давай-ка ты подсыпешь порошок в еду, и вы быстренько очиститесь от грехов. «Что это?» — спросила мама. «Это стиральный порошок, он очистит вашу репутацию перед Богом, и — хоп! — сразу в рай». Если бы мама Вики выжила, я бы, честно говоря, прямо сейчас поехал к ней и высказал все, что думаю. Психованная сука. Глупая бестолковая овца. Как же я ее ненавидел!

«Но ведь больше всего виновата не мама Вики, не так ли? — услышал я голос. — Да, она подсыпала крысиный яд, но кто ей его дал?»

Сектант, которого мама Вики называла Отец. Он отравил Вику. Он виноват в том, что Вика пойдет избавляться от ребенка. Он насрал на мой жизненный путь, а я в это наступил.

Вот уж кто заслужил, чтобы ему отрезали голову, так это он — Отец.

Но я не убийца. Я не могу убить человека, каким бы плохим он ни был.

Так я лежал и крутил в голове мысли, пока не услышал мягкие шаги. Влажные, липкие. Я дотянулся до телефона и включил фонарик. Стал искать источник звука. И, к своему ужасу, нашел. Я хотел заорать, но горло будто сдавило невидимой рукой.

От двери к кровати шагали окровавленные стопы. Они были отрезаны чуть выше лодыжки. Они мягко ступали по полу, оставляя темные следы.

Это были мои стопы.

Они пришли напомнить, чего я лишился.

Я поднялся на кровати и вжался в угол, светил фонарем и шептал: «Нет, господи, я схожу с ума, господи!»

И снова голос в голове.

Он говорил, что Вика не вернется никогда, что ребенок умрет. Он говорил, что я останусь один до конца дней. Никому я не нужен такой. Без ног, без пальцев на руке. И пусть у меня будет хоть миллион, хоть миллиард на счету, все равно никто меня любить не будет так, как любила Вика. Нет на свете девушки лучше, чем она. Она единственная понимала меня. Она единственная не обманывала и не предавала. И теперь она ушла. Навсегда. Я состарюсь один. Без детей. А потом умру в одиночестве. Но перед этим сойду с ума, сидя в душной, пропахшей алкоголем квартире. Когда меня найдут, то обнаружат труп несчастного старика, брошенного, одинокого, никому не нужного, желавшего умереть, сжимающего золотое кольцо в единственной руке, на которой были пальцы.

Образы будущего проплывали перед глазами. Я чувствовал, как слезы льются по щекам.

Господи! Я просрал свою жизнь! Как же так!

Как же так!

«Нет, еще не просрал. Есть еще шанс все наладить».

Я знаю.

«Сделай это, а я помогу тебе. Никто не узнает. Никто никогда не узнает. Тем более этот сектант заслужил. Уж кто-кто, а он заслужил. Он отнял у тебя любовь и ребенка, отнял счастье и будущее. Он отнял у тебя цель в жизни. Он отнял все самое сокровенное, что у тебя было. И неужели ты позволишь ему спокойно жить? Ты ведь знаешь, что его не посадят. Милиция будет долго расследовать дело и ничего не найдет. А если найдет, то не скоро. К этому моменту он продаст квартиры, полученные от обманутых людей, и уедет из страны, как это часто бывает. Не дай ему уйти. Обменяй его голову на счастье. Верни свое обратно. За ним должок».

Ноги-обрубки подошли вплотную к кровати. Я вжался в угол сильнее.