Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 12)

— Что-то не так?

Она сказала, что очень беспокоится о ребенке.

— Я понимаю, сейчас, может быть, не самое время об этом говорить, ведь тебе и так приходится проходить через боль и все такое, — сказала Вика. — Но все же надо... Я про ребенка.

— Давай поговорим, — сказал я, насторожившись.

— В общем… Я много думала и советовалась с однокурсниками, знакомыми и врачами. И хотела обсудить кое-что.

— Та-а-а-ак… — протянул я, чувствуя, как сердце включило вторую передачу. — Продолжай.

— В квартире мамы следователи нашли пакет без наклейки. После экспертизы оказалось, что это родентицид с АНТУ, то есть альфа-нафтилтиомочевина. Думаю, яд ей дали в секте, хотя, конечно, она могла купить его и сама. Но я не уверена, что она по-настоящему хотела убить и меня и себя. Мне кажется, ей наговорили какой-нибудь чуши про спасение и очищение. Может, сказали, что это святой порошок, не знаю… Но я не об этом. Я о том, что АНТУ ингибирует цитохромоксидазу, из-за этого нарушается клеточное дыхание. Это приводит к гипоксии на клеточном уровне и… В общем, повреждаются ткани и органы. Это подтверждают и снимки УЗИ. Хотя у меня все прошло в легком виде. Но эта токсичная хрень может легко проникнуть через плацентарный барьер. Поэтому нет никакой уверенности в том, что плод будет развиваться как надо после отравления и комы.

Пока Вика говорила, она старательно отводила взгляд в сторону. Может, чувствовала вину за то, что не уберегла ребенка. Да и по голосу было слышно, что говорить об этом ей очень тяжело. Было ощущение, что она сейчас сорвется и заплачет.

— Слушай, так ты же проходишь обследование, — сказал я ободряюще. — И насколько я знаю, пока результаты нормальные. Или я неправ?

— Да, я уже сдала кровь и мочу. Мне делали ЭКГ и УЗИ внутренних органов. Я прошла токсиколога, невролога, гепатолога и нефролога. Мне делали и обычное УЗИ, и допплеровское УЗИ, чтобы оценить кровоснабжение плода. Еще я записалась на амниоцентез, чтобы взять пробу околоплодной жидкости. Но это все ничего не гарантирует. Сейчас еще очень маленький срок, чтобы точно говорить о том, что дальше ребенок будет развиваться без отклонений. А ведь шанс есть, и очень-очень высокий.

— Я думаю, что все будет хорошо, — сказал я, не зная, какой довод можно привести для девушки, которая окончился шесть курсов медицинского университета.

— Послушай, я отравилась очень токсичным ядом. Я побывала в коме. Риски для ребенка надо умножать на два. Понимаешь? Это и возможная гипоксия, что приведет к повреждению мозга малыша. Он может развиваться с задержкой. У ребенка могут обнаружиться физические нарушения на поздних этапах развития плода, когда делать аборт будет уже поздно.

— Аборт? — переспросил я, не веря своим ушам. В комнате внезапно стало душно. Капля пота попала в глаз, и я вытер его рукавом футболки.

— Да, именно про это я и хотела поговорить с тобой. Как бы это страшно ни звучало, я думаю, что мне нужно сделать аборт. Слишком высоки ставки. Слишком высокий риск, что ребенок может родиться…

— Каким? — спросил я, чувствуя, как правая ладонь сжимается в кулак. Я постарался ее разжать, но это далось с огромным трудом.

— Больным! Он может родиться больным! — воскликнула Вика и заплакала.

Я смотрел на свои ноги. Они были перевязаны. И кончались теперь чуть выше, чем это было раньше. Я отрезал их сам. Взял нож и отфигачил. Я сделал это ради того, чтобы ребенок выжил. А Вика говорила, что от него надо избавиться. И я не знал, какие доводы привести.

— Послушай, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но мне хотелось заорать на весь центр. — Я не могу это объяснить, но я точно знаю, что с ребенком все будет ок. Ты же быстро оправилась, и, как я понимаю, серьезных нарушений у тебя не выявили.

— Серьезных нет, но…

— Вот, — прервал я ее. Мне казалось, что если я не дам ей говорить, то тогда правда будет на моей стороне. — Это значит, что токсичная хрень не успела проникнуть в тебя глубоко.

— Я была в коме, Дима, ты понимаешь это? Я туда попала не просто так. Я не конфеткой отравилась, я ела долбаный крысиный яд!

— Вика, — сказал я жестче, чем ожидал. — Пожалуйста, хватит! Просто поверь мне.

— Что значит «поверь»? Ты предлагаешь мне забыть все, чему меня учили? Что мы обсуждали с коллегами-врачами? Ты предлагаешь просто забить?

Хотелось сказать: «Это все ни хрена не значит, потому что я захотел иначе».

— Вика, хватит! Твои исследования показывают, что ничего страшного не случилось. Надо просто поверить, что все будет хорошо, и…

— Ты серьезно? — наступила ее очередь перебивать меня. — А что, если ребенок родится с врожденными нарушениями? Что, если он не сможет читать, писать и разговаривать? И придется с ним быть 24 на 7, и даже когда он вырастет, то все равно останется ребенком. Ты правда считаешь, что готов к этому? В таком состоянии, как у тебя?

— А что с моим состоянием? — спросил я. У меня дрожали руки. Я был готов сорваться. Был готов даже вскочить с коляски на окровавленные, пылающие болью культи и начать громить все вокруг. Мне хотелось крикнуть: «Не хочешь ли ты сказать, что я теперь бессмысленный и беспомощный кусок овоща?»

— Я имею в виду, — сказала Вика, — что тебе тоже нужен уход и…

— Мне нужен уход, и что? Ты что, хочешь сказать, что я теперь какая-то обуза? Что я беспомощный и бесполезный? Ты это имеешь в виду? Да?

— Дима, не заводись, я хотела сказать…

— Ты хотела сказать, что я не способен заботиться о ребенке, потому что теперь не могу ходить? Ты хотела сказать, что я теперь никчемный овощ, который сидит в коляске и даже поссать нормально не может? Ты это хотела сказать?

Я не мог остановиться. Я начал орать. Орать так же громко, как в кабинете врача, когда окровавленные прилипшие бинты отрывали от раненой плоти. Все, что копилось и бродило во внутренней пустоте, вылилось разом.

— Мне очень приятно это слышать, дорогая, что ты считаешь, что я бесполезный кусок говна. Что я не способен заботиться о ребенке и не способен быть мужчиной в семье.

— Дима, да что ты завелся? Я тебя вовсе не называла…

Но я не давал ей говорить, потому что мне надо было сказать все, о чем я сам думал, что боялся услышать от других.

— Ты указала на мое состояние. Да, я знаю, что я сейчас сижу в коляске, у меня хоть и нет ног, но я не слепой! Я все вижу! И чувствую. Мне больно, мать твою! Мне больно так, что я плачу на глазах у врачей! Мне больно так, что я ору и срываю голос! И меня бесит, что на меня смотрят так, как на инвалида! И меня бесит, что я теперь стал таким! Думаешь, я что, рад этому? Думаешь, что я теперь буду сидеть в коляске и говорить: «Ой, пожалейте меня, я без ножек»? Да ни хрена подобного!

Она плакала. А я пыхтел, как заведенный мотор. Из меня выплескивались клубы крика, смешанного с ядом. Я не мог остановиться.

Она сказала, что рожать нельзя. Что нужно делать аборт. А я сказал, что она трусиха, что она считает, будто я не способен поддержать семью. И что она завела этот разговор вовсе не из-за отравления, а потому, что у меня нет ног.

А потом я сказал:

— Я отрезал себе ноги ради тебя. Ради ребенка. Чтобы он выжил. А теперь ты приходишь ко мне и заявляешь, что собираешься убить его, как будто бы мне назло. И для чего я стал калекой? Для чего я жертвовал своей жизнью? Да знал бы я заранее о таком раскладе, дал бы тебе сдохнуть!

Вика смотрела на меня заплаканными глазами, и в них читался ужас. Как будто бы встретила разъяренного кабана на узкой лесной тропе. Она, наверное, думала, что я спятил.

Она встала, взяла сумочку, которую ранее положила на мою кровать, и вышла из палаты, не сказав ни слова.

А я принялся ломать мебель.

Потом прибежала медсестра и сказала, что если я не прекращу, то она вызовет милицию и меня заберут в менее приятное место.

Я перестал громить палату и заплакал. Я сказал медсестре, что заплачу за все, что сломал. Потом мне сделали укол, и я уснул.

Мне снилось, что Вика рожала. Врач, держа в руках новорожденного, сказал:

— У вас мальчик. Тем лучше — можно много чего отрезать.

Он передал ребенка медсестре, у которой была сморщенная кожа, как будто она долго пробыла под водой:

— Режьте сначала руку, мне нужна новая машина.

И я проснулся от собственного крика.

Пару дней я не звонил и не писал Вике. Но потом не выдержал и позвонил. Она не ответила. Ни на первый звонок, ни на второй, ни на пятидесятый. Я писал ей в аське: «Почему не отвечаешь?»

Через час от нее пришло сообщение:

«Не хочу с тобой разговаривать».

Тогда я вызвал такси и отправился домой, не сказав ничего врачам. Водитель помог мне сесть в машину, сложил коляску и убрал в багажник.

По дороге я все думал, что скажу Вике, когда приеду. Закачу ей скандал? Почему она не отвечает? Какого черта она исполняет? Или возьму себя в руки и буду говорить спокойно?

Водитель помог мне подняться на первый этаж, потому что пандуса у подъезда не было. Я дал ему немного налички, он поблагодарил меня и ушел.

Вики дома не было. Я проверил, не забрала ли она свои вещи и не съехала ли от беспомощного и бесполезного мужика. Нет, не съехала. Вещи были на месте. Просто шлялась где-то, пока я страдал в реабилитационном центре.

Я достал бутылку виски и сделал несколько глотков прямо из горла. И мне плевать было, что врачи сказали, что пить алкоголь ни в коем случае нельзя. Но я не мог терпеть. Теперь у меня болели не только ноги. Боль была глубоко внутри, и унять ее не могли никакие лекарства.