Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 11)

— Ты уверен?

— Да. Я уверен. Ко мне приедет отец и будет помогать. А ты там одна. Может, к тебе отправить кого-нибудь? Я могу попросить Сашу…

— Не нужно, — сказала Вика. — Дядя Вова обещал приехать со своей женой. Они помогут мне с… С похоронами.

Представляю, как ей было тяжело это произносить.

Мы рано или поздно хороним родителей. Но это было слишком рано. А еще слишком мало времени прошло с последних похорон.

Я спросил у Вики, обращались ли медики в милицию. Она сказала, что следователь должен прийти завтра.

Потом она сказала, что пришел врач, и мы закончили разговор.

Мы переписывались в аське. Когда приходил следователь, Вика написала, что рассказала про секту, что это они заставили маму подсыпать яд в еду. Следователь задавал много вопросов, а потом обещал во всем разобраться.

Также Вика рассказала, что вспомнила, как мама перед последним ужином завела разговор с ней о том, что она очерняет свою душу, общаясь со мной. Я очень удивился, потому что думал, что мама Вики относится ко мне хорошо.

«Она сказала, что ты водишься с демонами, и пока я с тобой, не будет никакого очищения».

От этих слов тонкие холодные пальцы пробежали по спине, и я вздрогнул.

«А что ты?» — спросил я.

«Я — ничего. Мама последнее время демонов видела на каждом шагу».

Через несколько дней дело приняло новый оборот. Выяснилось, что мама Вики незадолго до смерти переписала завещание, которое составила еще в прошлом году, в возрасте 65 лет, когда у нее прихватило сердце, чтобы потом у Вики и Максима не было проблем с нотариусами, как сказала мама. По новому же завещанию имущество и сбережения были переданы в благотворительный фонд имени Семена Гончарова. Мы с Викой подозревали, что этот Гончаров как-то был связан с сектой. А еще стало понятно, зачем маму Вики снабдили крысиным ядом: чтобы получить наследство. Квартиру тут же опечатали как место преступления, а следователь дал слово направить запрос на проверку фонда.

Маму Вики похоронили. Вику на похороны не отпустили врачи. Владимир Николаевич с женой организовали и погребение, и поминки, и столовую для друзей и близких. Вика предложила купить дяде что-нибудь в качестве благодарности, и я поддержал идею.

Пока я лежал в больнице, мне почти каждую ночь снились жуткие сны. В одном из них я просыпался в палате, стены и потолок были в крови, соседи грудой мяса лежали в разных углах, руки и ноги были разбросаны повсюду. Тумбочка около моей кровати была открыта, нож пропал. Внезапно дверь в палату с грохотом открывалась. Врач в медицинской маске парил над полом и держал в руках нож.

— Как хорошо, что ты здесь! А то больше никого не осталось, — радовался он и летел в мою сторону.

Я просыпался от крика. Соседи по палате несколько раз жаловались медсестре и просили вколоть мне что-нибудь помощнее, чтобы я не орал ночью.

Вику выписали раньше меня. К удивлению врачей, она быстро пришла в норму после отравления и комы, как я того и пожелал.

Я предложил Вике приехать в Москву, чтобы пройти обследование здесь. Но она сказала, что задержится в своем городе, нужно сделать кое-какие дела, сходить на могилу, пообщаться со следователем, встретиться с одноклассницей, которая тоже работает в милиции. Поживет пока в гостинице, а обследование пройдет в местной больнице. Она сказала, что чувствует себя нормально. Только все время хочется плакать.

Мне тоже, подумал я, но промолчал.

Ближе к середине февраля, когда в Ванкувере начались Олимпийские игры и все переживали за сборную России, я переживал за то, как буду теперь передвигаться. Меня выписали, отец купил дорогую коляску и забрал меня домой. Дома я запер нож в сейфе, где уже лежало кольцо, которое я хотел подарить Вике, предложив выйти за меня. Мне казалось, что прошло уже миллион лет с тех пор.

В тот же день мы с отцом поехали в реабилитационный центр в поселке недалеко от Москвы, где я остался в одноместной палате. В центре было много стариков и инвалидов. Я познакомился с одним мужиком, который тоже проходил реабилитацию после ампутации руки. И я все порывался спросить его: «А что ты загадал?» — но так и не решился.

С каждым днем я чувствовал себя все хуже. Все эти перевязки, боль, слезы, уколы ужасно надоели. А походы в туалет и душ с помощью посторонних людей вызывали чувство беспомощности и никчемности. А еще было ужасно стыдно. Я гнал негативные мысли прочь, но они все сильнее и сильнее давили. После процедур я обычно лежал на кровати и мечтал исчезнуть. Обида жрала внутренности, оставляя там пустоту. Никакие блага не стоят того, чтобы лишиться ног. Но я любил Вику, и я бы пожертвовал чем угодно ради нее. Вот только благая цель не избавляла меня от чувства стыда, когда медсестра убирала из-под меня утку с мочой. Я стал раздражительным и порой не мог сдержать возглас из разряда: «Вы что, специально больнее делаете?» Медсестры и врачи говорили мне: «Придется потерпеть». А я уже не мог терпеть. Все внутренние ресурсы я потратил. Иногда хотелось просто сказать: «Да оставьте вы меня в покое! Дайте просто сдохнуть». Я перестал здороваться с медсестрами и соседями по палатам. Они ужасно раздражали. Вот прям видеть их не мог. И стены палаты мне осточертели. И все эти приспособы для физиотерапии. Мир потускнел, как будто мою жизнь транслировали в телевизоре шестидесятых годов. Все черно-белое, в помехах, и ничего не понятно.

Мы созванивались с Викой каждый день. Она рассказывала о беседах со следователем, о результатах расследования. Квартира была опечатана, и там работали эксперты. По поводу отравления следователь говорил, что если бы были задействованы наркотики или какие-то рецептурные средства, то можно было бы думать, что маме Вики помогли или даже подтолкнули. Но отравление крысиным ядом — совсем другое дело. Мама могла его купить в любом специализированном хозяйственном магазине самостоятельно. И доказать, что это была не ее личная инициатива, было сложно.

Вика злилась, что следствие не продвигается. Она требовала проверить деятельность главного сектанта, которого мама называла Отцом. Следователь обещал, что обязательно это сделает.

Еще Вика рассказывала, как проходит обследование. Она сдавала анализы, посещала врачей. Ей делали УЗИ внутренних органов и УЗИ плода, чтобы оценить последствия отравления и комы. Пока результаты были нормальными, что не могло не радовать. Были какие-то незначительные последствия, но вроде бы ничего страшного.

Я рассказывал, как проходит мое восстановление, как мне меняют повязки, как я не сплю ночами, ожидая, когда же наконец можно будет уколоться обезболивающим. Сказал, что превращаюсь в голодную собаку, скоро уже буду кусаться. Сначала я не хотел говорить о том, что чувствую себя плохо, но не мог молчать. Я начал жаловаться. Говорил, что устал от постоянной боли. Устал от фантомных болей, которые вообще никак нельзя было унять. У меня болела то одна нога, то другая, то обе разом. Я чувствовал пальцы на ногах, и даже мог пошевелить ими, но не видел их. Мне казалось, что я могу встать и пойти, и мне ужасно этого хотелось, но я не мог. Мне хотелось гулять, бегать, прыгать, как-то использовать ноги, хотелось чувствовать землю, но теперь для меня все это было в прошлом. Я будто остался без шлюпки и спасательного круга за бортом корабля, который вез успешных людей к светлому будущему.

Иногда мы болтали ни о чем. Вика рассказывала про одноклассницу, которая училась лучше всех в классе, а стала бухгалтером в какой-то маленькой конторе на окраине города. Красный диплом, наверное, пригодился. Я рассказывал про соседа из шестой комнаты, который откуда-то взял чекушку, напился, поскользнулся на крыльце и пробил голову, а потом обматерил персонал, что это они его закололи препаратами.

Ближе к концу февраля Вика приехала в Москву, и мы поссорились. К тому моменту я уже не знал, что творится в мире, я жил только болью и страданиями и совсем не интересовался, как дела у России в Олимпийских играх и как дела на мировой бизнес-сцене.

Я сидел в коляске, промокший от пота после перевязки, ожидая, когда наконец подействуют обезболивающие. Мне хотелось что-нибудь сломать или бросить стул в окно.

Раздался стук в дверь. После приглашения в палату вошла Вика. Она улыбнулась, и я распахнул объятия. Мы не виделись месяц, но казалось, что прошло полжизни. С последней нашей встречи многое изменилось. Я, например, теперь передвигался с помощью коляски.

Вика поцеловала меня, а потом, оглядывая палату, сказала:

— Неплохо устроился. С комфортом.

Она спросила, как проходит реабилитация, и я рассказал, что жопа болит от уколов и сидеть в коляске неудобно, но делать нечего, стоять-то я не могу. Я не хотел долго говорить о реабилитации, потому что начинал раздражаться, поэтому быстро перевел тему и спросил, как там расследование дела о сектантах. Вика рассказала, что сходила в офис благотворительного фонда, куда мама пожертвовала квартиру, хотела посмотреть, что это за место такое. Думала, может, удастся разговорить их и понять, каким образом они связаны с Отцом и его службами. Но они особо ничего не рассказали. Оно и понятно.

Я заметил, что Вика иногда пропускает мои вопросы мимо ушей. Как будто бы думала о чем-то другом. И я спросил: