Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 10)

Я вытащил нож. Вибрация отдавала в зубы. Опять это чувство, хотелось резать, резать, резать. Правда, теперь нож не выглядел круто. Теперь он выглядел как что-то потустороннее и кровожадное.

Я резанул. Ослепительно-красная кровь брызнула на грязный кафель. Было не больно. Три пальца упали на пол, а я скорчился на унитазе, перематывая кровоточащую ногу бинтом.

В соседней кабинке кто-то зашевелился.

Свет в туалете погас, и я оказался в темноте. Я зажал нож под мышкой, достал телефон из кармана брюк и включил фонарик. В соседней кабинке стало тихо.

Под дверью появился подол черного одеяния. Я распахнул дверь кабинки и увидел существо. В свете фонарика оно выглядело еще более зловещим. Наполненный доверху мешок оно держало в руке. Нет, это сложно было назвать рукой. Скорее паучья лапа — слишком много пальцев, слишком длинные когти, а волоски напоминали шипы на стебле розы.

— Отдай мне подношение.

Я попросил, чтобы Вика выжила и вышла из комы. И чтобы с ребенком все было в порядке.

А как же мама Вики?

В жопу ее!

Я положил телефон на окровавленный пол так, чтобы фонарь светил в потолок, дрожащей рукой собрал отрезанные пальцы и протянул их существу.

— Этого мало.

— Сколько? — спросил я, молясь, чтобы не слишком много.

— Ногу режь, — сказало оно.

Несколько секунд я не мог поверить своим ушам.

— Что?

— Ногу режь, — повторило оно.

Я сглотнул.

«А оно мне надо?» — на секунду пронеслось в голове, но я тут же запретил себе думать и сомневаться. Запретил бояться. Запретил тормозить. Речь шла о жизни Вики и ребенка.

Нож не почувствовал сопротивления. Плоть и кости были как торт на последний день рождения. Торт испекла Вика и сделала надпись: «Сладкому парню от сладкой девочки». Я отрезал кусок, и тот грохнулся на пол с противным шлепком.

— Вторую режь, — услышал я голос существа.

Оно не остановится, оно будет просить еще и еще, пока я весь не окажусь в этом мешке.

Я плакал. Голова кружилась. Странно. Я думал, что провалюсь в темноту до того, как сделаю кровавое подношение. Но у меня получилось. Я умудрился снять ботинок и, не перетягивая жгутом, отрезать вторую стопу. Но хоть убейте, я не помню, как положил конечности в мешок, потому что упал в обморок.

Я много раз приходил в себя, но потом снова отключался. Слышал голоса, крики. Со мной говорили, наверное, врачи. Я отвечал, может быть, что-то адекватное. Пришел в себя в палате. Все тело болело. Ужасно хотелось есть. В спину будто кол воткнули. Ноги были деревянными. Глаза опухли и едва открывались. Я кое-как поднял чугунную голову и увидел двух мужчин, играющих в карты на соседних койках. Они уставились на меня. Один спросил:

— Позвать кого-нибудь?

Я попытался ответить, но не смог. В горле была пустыня.

— Позову медсестру, — сказал он и вышел в коридор. Второй мужик с интересом наблюдал за мной.

Я отбросил простыню, которая служила мне одеялом, и остался лежать на постели в одних трусах. Ноги были забинтованы.

Хоть бы это был сон, взмолился я.

Пришла медсестра. Она что-то говорила о том, что я чудом выжил. Сделала укол. Я едва выговорил: «Где мои вещи?» — и она указала на тумбочку. Рубашка и куртка были в крови. Джинсов не было. Наверное, их срезали и выбросили. Ботинки стояли под кроватью. Ха-ха, кому они теперь нужны?

Нож я также обнаружил в тумбочке. Интересно, почему нет милиции? Почему они не задают вопросы: «Зачем вы отхерачили себе ступни?» Разве не должны были врачи сообщать об этом в органы? Медсестра вообще сделала вид, что мои отрезанные ноги — это какая-то простуда, тяжелая, но естественная.

Телефон показал, что у меня миллион пропущенных от отца и матери, а также от Саши Баркова и Дениса. Первым делом я набрал номер Вики. Абонент был недоступен. Тогда я позвонил в городскую больницу и узнал, что Вика вышла из комы.

Спасибо тебе, Господи!

Но разве это его заслуга?

Я позвонил отцу, сказал, что попал в больницу и лишился ног. Он сказал, что немедленно приедет.

Время тянулось, как жгут для ампутации. Медсестры кололи мне обезболивающее и антибиотики, помогали ходить в туалет, возили на коляске на перевязку. Я орал так, что слышала вся больница.

Почему же резать ноги было не больно, а менять повязки жесть как больно?

Это все нож. Чудесным образом он действовал как анестетик, чтобы боль не останавливала тебя, чтобы ты резал и резал. Но потом проходит время, и ты орешь, будто черти крутят тебя на шампуре над гигантским мангалом.

Вика позвонила на следующий день после того, как я пришел в себя. Она сказала, что поначалу вообще ничего не понимала, когда очнулась, но потом ей объяснили, что произошло.

— Мама умерла, — сказала Вика, и ее голос дрогнул. — Она не вышла из комы. Я вчера всю ночь плакала. Не могу поверить в это. Просто не могу. Мы с мамой утром гуляли по рынку, покупали мясо и все такое, а потом я прихожу в себя и вижу врачей. И смутно помню, как вызывала скорую.

Она плакала в трубку, а я говорил, что главное, что она в порядке.

— Врачи говорят, что мне повезло, я выжила чудом, — сказала Вика сквозь слезы.

Ага, это чудо сейчас лежит в мешке с другими ногами и руками, подумал я.

— Они говорят, это отравление родентицидом. Мне хочется кричать. Неужели это правда? Мама подсыпала крысиный яд в еду, пока я отвлеклась буквально на минутку? Я ведь все время следила за ней. Боялась, что сектанты могут ее надоумить выкинуть какую-нибудь фигню. Ведь так и получилось! Так и получилось! Боже мой, я просто не могу в это поверить! Что моя мама… Моя мамочка…

Она плакала, а я утешал ее. Говорил, что все будет хорошо.

— Любимый, — сказала Вика. — Я очень переживаю за ребенка.

— С ним теперь все будет в порядке, — сказал я.

— Я боюсь последствий. Родентицид очень токсичный. Он может повредить и печень, и легкие, и нервную систему. И токсины могут проникнуть через плаценту в плод. Я даже думать об этом боюсь!

— Дорогая, я уверен, что никаких последствий для ребенка не будет, — успокаивал я. — Ты как себя чувствуешь?

— Будто меня вывернули наизнанку, — сказала Вика, — но даже если бы я и чувствовала себя хорошо, то это еще ничего не значит. Яд может вызвать нарушения в развитии плода. И это может быть все что угодно, от физических проблем до расстройства нервной системы.

Она снова заплакала.

— Любимая, — сказал я как можно спокойнее, хотя ноги будто сунули в кипяток и голова ужасно болела, — я думаю, все будет хорошо. Нам надо просто пройти обследование. Врачи посмотрят тебя и скажут, что с ребенком все в порядке. Ты у нас сильная, очень быстро с комой справилась. Ты же сама сказала, что врачи назвали твое выздоровление чудом.

— Мне так плохо, — сказала она. — Ты можешь приехать ко мне?

— А вот с этим будут проблемы.

Я рассказал, что лежу в больнице. И теперь у меня нет ног.

— Господи! Что случилось? — Если до этого ее голос был расстроенным, то теперь звучал так, будто ей сообщили новость о надвигающемся конце света.

Я замешкался на несколько секунд, пытаясь сообразить, что сказать.

«Ты можешь сказать все что угодно. Все равно никого это не волнует».

— Несчастный случай на стройке, — сказал я. — Но ты не переживай, милая. Я в больнице под наблюдением врачей.

— А как ты себя чувствуешь? — спросила Вика.

— Я в порядке, любимая.

Я был далеко не в порядке. Так плохо я себя еще не чувствовал никогда.

— Меня накачивают препаратами, чтобы ноги не болели. Я лежу на кровати и никуда не хожу. Медсестры приносят мне еду и воду. Иногда возят на перевязки. Чувствую себя таким беспомощным. Ничего не могу сам сделать.

— Я завтра к тебе приеду, — сказала Вика.

— Может, лучше пока в больнице поваляешься? — сказал я с беспокойством. — Пусть врачи тебя понаблюдают. В конце концов, ты же только что из комы. А за меня не переживай, у меня тут все нормально. Я, наверное, даже раньше тебя на ноги встану.

Я позволил себе короткий смешок. Но Вика не смеялась.