Евгений Майоров – Жизнь прекрасна (страница 8)

Я точно помню, что шли мы около часа, потому что у одного из выживших были наручные часы, все постоянно спрашивали его, сколько времени уже прошло. До ближайшей точки с нашими укреплениями — часа три пешим шагом. Дойдя до леса, часть деревьев которого были поломанными, стволы и ветви в следах от пуль, мы вышли к реке, там и решили остановиться. В рюкзаках оставалось какое-никакое снаряжение. Развели костёр, вскипятили воду, попили, там и заночевали, дежуря по очереди. На следующий день Лёха придумал так называемый план-легенду, чтобы рассказать, каким образом мы спаслись, как до нашего лагеря добралась пехота, чтобы добить выживших, как они убили командира, а мы, дав отпор, отошли в тыл. Решение было принято: переждать в лесу ещё сутки, а потом двигаться в сторону ближайших позиций, но дрон нашёл нас раньше. Не только мы были ранеными и уставшими, весь лес был в ранениях, на полноценное укрытие под его поломанными ветвями и поредевшими кронами рассчитывать не приходилось. К счастью, дрон оказался нашим. Мы не сразу это поняли, уже было хотели открыть огонь на поражение, но тот как-то странно кружил, затем заваливался в сторону по направлению к нашим позициям. Держа дрон на прицеле, мы вышли из леса и последовали за ним. Таким образом и добрались до ближайших укреплений. Нам повезло, что мы шли за дроном, а не самостоятельно, иначе бы точно наткнулись на минное поле. В нескольких сотнях метров от нашего маршрута, в бинокль можно было заметить воткнутые в землю таблички, предупреждающие о минах. Летающий спаситель провёл нас через безопасный карман.

Навстречу нам выехало два бронетранспортёра. Нам оказали первую помощь, накормили, напоили. Лёха рассказал свою легенду, все подтвердили. Три дня мы провели в полевом госпитале, после чего нас должны были отправить на другое направление. Пополнение — так они это называли. Мне тогда казалось, что я уже смирился с тем, что война будет идти ещё долго, и выход есть только один — грузом двести, в лучшем случае триста. Но спустя несколько дней было объявлено долгожданное перемирие. Никто никого и никуда не отпускал. Конфликт мог разгореться с новой силой, достаточно было малейшей искры, чтобы произошла вспышка, а за ней и пожар. К счастью, мы были далеко от передовой. До линии соприкосновения более десяти километров. Периодически звучали выстрелы и взрывы, но они были где-то там — далеко, и такими редкими, что даже непривычно. Прошёл примерно ещё один месяц. Я написал письмо домой. Интернетом всё ещё запрещали пользоваться. Ответ пришёл недели через две. Макс и мама были рады, узнав, что я жив, они ждали моего скорейшего возвращения. Я поддерживал с ними переписку. Ещё через пару месяцев нам разрешили звонить с общего телефона родным, но нечасто, один-два раза в месяц максимум. С мамой тогда я так и не поговорил, на звонки отвечал брат, рассказывал, что ей нездоровится. Я скидывал ему деньги на карту, чтобы они могли купить еду и лекарства. Помогать финансово — это всё, что я мог в моей ситуации. Через полгода закончился контракт, я не стал его продлевать и с кругленькой суммой на банковском счёте уехал на гражданку. Лёха проведя на фронте в общей сложности чуть более года, решил, что с него тоже хватит. В день демобилизации я обменялся с ним контактами, думая, что больше никогда не увижу ни его, ни всех тех, кто чудом выжил, прячась в том лесу.

Лишь вернувшись домой, я узнал, что все письма от своего лица и от лица мамы писал и присылал мне Макс. Были бы письма рукописными, а не печатными, я бы сразу всё понял по почерку. Её сердце всё-таки не выдержало, когда вестей от меня не было почти месяц. Потому-то он ни разу не дал мне с ней поговорить, ссылаясь на недомогание, сон или иную причину. Макс оказался гораздо взрослее, чем я думал, и, вероятно, умнее меня. Денег на полноценные похороны не было, брат мог всё мне рассказать, и я бы прислал больше денег, чем обычно, но Макс не хотел, чтобы я знал, пока находился на фронте. Он боялся, что подобное горе отберёт у меня всякую волю к жизни, и я непременно совершу глупость. Максим кремировал маму, прах стоял в урне в её комнате, через несколько дней мы развеяли его над морем. Прошло около месяца, я не вылезал из запоя. Макс пытался меня поддерживать, хотя это я должен был оказать ему поддержку. Брат принял на себя удар судьбы, когда у мамы случился сердечный приступ, брат принял решение её кремировать и не говорить мне, пока я не вернусь. Из нас двоих именно он вёл себя как взрослый, а я как эгоистичный дурак, отправившийся в окопы на запах денег. Максим думал, куда поступать, деньги на обучение были. К счастью, за всё это время ситуация на фронте улеглась, перемирие никто не нарушал. По новостям говорили, что в ближайшие месяцы планируют подписать окончательное мирное соглашение. Повестка Максу не приходила, а на сайт государственных услуг я запретил ему заходить. Если за ним придут, буду его скрывать, прятать, дам взятку, сделаю что угодно, лишь бы его не забрали, — думал я и продолжал пить. В один из вечеров мой запой был прерван телефонным звонком. На дисплее было написано: «Лёха фронт».

Алексей Савченко был тем, кто спас меня от сумасшедшего командира, тем, кто вытащил меня из запоя, и тем… кто помог мне с работой. Лёха предложил переехать в Москву. В МВД нужны были люди с боевым опытом, набирали бывших фронтовиков, даже без профильного образования, таков был приказ по области. Тем же вечером я посоветовался с Максом. Мы приняли решение продать квартиру в Сочи, а с учётом кровавых денег на моём банковском счете, нам хватило на то, чтобы купить две квартиры в Москве, пусть и в двух часах езды до Садового кольца. Обустроившись за пару месяцев, благодаря Лёхе я устроился следователем в полицию, а Макс поступил в столичный институт, хоть и не на бюджет, я был готов платить за его обучение, но брат и сам подрабатывал, не бездельничал после учёбы.

Война всё изменила. Я вернулся уже не тем человеком, которым уходил на фронт. Вина за смерть матери и за то, что оставил брата одного, долгие годы не отпускала меня. В первые месяцы на гражданке я не сошёл с ума только благодаря поддержке Макса и звонку от Лёхи. Переезжая в Москву, я думал, что начну новую жизнь. Большой город, деньги, возможности и связи — всё это должно было внушать оптимизм. Но почему-то радости не было. Создавалось такое впечатление, словно я умер на той войне. Умер, когда командир по одному расстреливал раненых… или когда хотел отправить выживших в мясной штурм… или когда вражеский дрон сбросил на нас снаряд. Странное ощущение не отпускало меня долгие месяцы, словно я уже живу не свою, а чью-то чужую жизнь. Словно мне несказанно повезло: я в столице, с квартирой, работой и деньгами, брат пристроен, а боевой товарищ готов помогать продвигаться по карьерной лестнице. Хотел ли я всего этого? Копаясь в себе, ответить на свой вопрос так и не смог. Вина продолжала съедать меня изнутри, я говорил себе, что лучше бы умер я, а не мама, но при этом понимал, что и такой исход был бы эгоистичен по отношению к Максу. Работая следователем, я долгие годы пытался вести и своё личное дело: копаясь в лабиринтах собственного сознания, ища ответы на вопросы, почему я уже не тот, и если я выжил, тогда почему так изменился?

Глава 3

Сочи, 2049 год. Сентябрь

Лидия сидела на полу, ставить ноги в позу лотоса она не хотела, это неудобно; к счастью, ученикам разрешали сидеть в любой удобной для них позе. Хоть и был сентябрь, в городе ещё стояла жара, четыре больших кондиционера, вмонтированные в потолок, спасали ситуацию. Сегодня всем выдали белые мантии, как им сказали, — это символ осознания, символ начала их пути к освобождению. Мантии надели на всех заранее, поверх обычной одежды, раздеваться не пришлось, заботливые старшие помогли своим ученикам облачиться в символическое одеяние, ведь последние ничего не видели. На глазах у девушки, как и на глазах остальных учеников, была повязка, Лида прислушивалась к каждому шороху, к каждому звуку. Некоторые ученики перешёптывались, кто-то чем-то шуршал; если вслушиваться, то можно было услышать неровное дыхание учеников по левую и правую руку.

Наконец-то старшие, как их тут называли, подошли к ученикам и сняли повязки с глаз. Это было то же самое помещение, что и двумя собраниями ранее. Лидия хорошо изучила это дело, она знала, что примерно каждые три собрания сектанты меняли локацию, скорее всего, в следующий раз ученики увидятся уже в новом месте. В секту просто так попасть нельзя. Существовало несколько способов: через связи, знакомых или же знаки, которые оставляют старшие. Лидию давно заинтересовало это дело, к моменту, когда ей дали материалы для ознакомления, у следственной группы уже было всё готово, им только оставалось выбрать человека для внедрения. Ей дали ознакомиться с материалами, намекая на то, что этим самым человеком может стать она. Выбирали всего из двух кандидатур: бывалый сорокалетний следователь из Новороссийска и она. В итоге пришли к мнению, что девушка будет вызывать меньше подозрений, тем более такая, как Лидия. У неё не было ничего и никого, кроме своей работы. Причину, по которой она якобы захотела вступить в секту, даже не нужно было придумывать. В следственной группе решили для убедительности использовать личную трагедию Лиды, изменив лишь причины этой самой трагедии, оставалось поменять документы, стереть активность в интернете и придумать новое имя — всё это не заняло много времени. Следственная группа нашла человека, через которого Лидия смогла внедриться в секту. План сработал, в личную трагедию девушки трудно было не поверить, ведь трагедия была настоящей. Разумеется, женщина из переписки не знала, кем была Лидия на самом деле. Екатерина Орлова значилась одной из так называемых «старших» в секте «освобождение» и набирала новых учеников, которым помогут осуществить выход. Старших было предостаточно, на этот раз им не требовались последователи. Несколько недель Лида вела переписку с Катей, в итоге убедив её в том, что является достойным кандидатом. Особенно помогли документы на трёхкомнатную квартиру в Сочи, которая, конечно же, формально не являлась собственностью Лиды, а была на неё переписана в рамках операции. Помог и банковский счёт на несколько миллионов. О том, чтобы продать квартиру или переписать её на кого-либо из членов секты, речи пока не шло, а вот пару миллионов в качестве пожертвования пришлось перевести на счёт некоего Дениса Авдеева. Он был правой рукой наставника и вёл собрания, но самого наставника пока так никто и не видел, не называли даже его имени. Именно ради этого и затевалась вся операция. Следственная группа запросто могла накрыть всю эту лавочку, но без поимки наставника это не имело значения. На предыдущих двух собраниях Лидия уже успела познакомиться с некоторыми учениками, никто из них не видел наставника, говорили, что даже не всем старшим дозволено было с ним общаться. В основном все общались с Денисом.