Евгений Майоров – Жизнь прекрасна (страница 7)

Новости с гражданки были неутешительными. Каждая из сторон затягивала переговоры, пытаясь выторговать для себя более выгодные условия. Таким образом, было непонятно, сколько ещё? Сколько нам остаётся? Недели или месяцы? Каждый, кто надеялся на скорейшее перемирие, был разочарован подобными новостями. Уже никто не был уверен, что наступит скорее: мир или наша смерть? После таких новостей я понял, что война — это когда живёшь одним днём, понимая, что завтра может не наступить, когда хоронишь все свои надежды на лучшее.

Прошло почти три недели с того момента, как я попал на фронт. Был четверг — самый трудный день, который впоследствии с Алексеем мы назвали кровавым днём. Все пятеро операторов дронов в сопровождении трёх мотострелков отправились на очередное боевое задание. В полукилометре от нашего лагеря мы укрылись в одной из лесопосадок. Идти снова пришлось пешком, перебежками от укрытия к укрытию. Технику использовать опасно — это лёгкая мишень для вражеских дронов. Наш отряд добрался до лесопосадки в целости и сохранности около пяти часов утра. Задача состояла в том, чтобы на высоте пары сотен метров облететь позиции противника, выявить миномётные точки и атаковать их дронами-камикадзе. В нашем распоряжении находилось три дрона-разведчика и шесть боевых беспилотников. Но лишь только мы прибыли на позицию, даже не успев разгрузиться, услышали звуки обстрелов, обернувшись, увидели яркие вспышки со стороны лагеря. Попытки связаться с командованием по радиосвязи были безуспешными. Лёха, как самый опытный из нас, принял решение отменить операцию и возвращаться.

Путь назад не занял много времени. Когда мы вернулись, утро кровавого четверга уже наступило в нашем лагере. Было разрушено всё. Пожар охватил лагерь, земля была усеяна кратерами, окопы и блиндажи раскурочены так, словно какой-то великан расковырял их огромной палкой. В некоторых местах продолжали взрываться ящики со снарядами и патронами. Но самое жуткое — это сотни трупов по всему лагерю: мёртвые тела с оторванными конечностями вперемешку с грязью и кровью, человеческие внутренности, разбросанные по лагерю. Когда я видел такие же кадры в интернете, то могу сказать, что со временем привык к ним, а потом и вовсе перестал смотреть подобное, но когда то же самое увидел сам лично — вживую, страх и паника связали меня по ногам и рукам, я стоял как вкопанный. Из всех, кто там находился, выжило человек десять-пятнадцать, да и то, половина с ранениями. Повезло, что среди них оказался один медик.

Всё, что было дальше, я помню уже не так чётко, только урывками, словно это какое-то кино с бесконечными стоп-кадрами. Мы направились к одному из блиндажей, в котором находился склад с медикаментами. Первоочередная задача состояла в том, чтобы помочь раненым. Добравшись до точки, мы увидели, что всё завалено, под обломками лежал командир. Его контузило, но гад всё-таки выжил без серьёзных ранений. Мы достали его из-под завалов, облокотили о стену окопа, дали попить воды из фляги. Мы не знали, что нам делать в такой ситуации. Даже Лёха молчал. Все ждали, когда командир придёт в себя, пока наш лагерь догорал. Я не помню, сколько времени прошло, может, минут двадцать, может, полчаса, он всё-таки заговорил, попытавшись объяснить нам что произошло. Когда тот общался со штабом по защищённому каналу, выяснилось, что этот самый канал не такой уж и защищённый и уже несколько дней прослушивался, о чём ему и доложили из штаба, дав команду сворачивать лагерь и менять позиции, но было поздно. По его предположению, наш лагерь накрыло из высокомобильного артиллерийского комплекса типа Himars. Вся артиллерия вблизи линий соприкосновения была разбита, а те комплексы имели гораздо большую дальность и могли отработать по нам из глубокого тыла. Но это было уже неважно, мы ждали распоряжения. Что делать дальше? В голову приходила лишь одна здравая мысль: помочь раненым и отступать, эвакуироваться как можно скорее. Два десятка человек, половина из которых теперь были калеками, посреди охваченного огнём лагеря просто бесполезны. Лучшим решением было отойти в тыл, зализать раны, после чего примкнуть к новому подразделению уже на других позициях или даже на другом направлении. Но командир решил всё иначе.

Когда он полностью отошёл и мог твёрдо стоять на ногах, то достал из кармана уцелевший смартфон, заставив раненых перевести их фронтовые деньги на свой счёт. Учитывая то, что противник знает наши позиции, теперь уже пользоваться телефонами было можно. Командир рассуждал, наставляя пистолет на тех, кто не хотел переводить ему деньги. Кто-то пытался соврать, что не помнил пароль от входа в личный кабинет банковского приложения, кто-то говорил, что денег у него не было, но командир дожимал всех.

Подобное было возможно провернуть через приложение даже с чужой SIM-картой. Дело в том, что все счета, на которые нам начисляли фронтовые выплаты, хранились в государственном банке. Обязательным условием было использование биометрии. Пользователь вводил логин и пароль для входа в личный кабинет банковского приложения, затем приложение через камеру в смартфоне считывало биометрию по лицу или отдельно по глазам. В подобном случае, для подтверждения операций по банковскому счёту было достаточно вводить кодовое слово, временные пароли из SMS-сообщений не требовались. Когда раненные перекинули на его карту свои фронтовые выплаты, то эта сволочь просто их пристрелила. Он тогда сказал нам, что с такими ранениями они лишь балласт, до тылов мы их не донесём, а в штурме они участвовать не смогут. Он сказал, что раненные должны были бы благодарить его за то, что он избавил их от мук. Все его боялись и молчали. Никто не посмел сказать что-либо против решения командира. На этом мы думали, что всё закончится, как же мы ошибались…

Командир приказал нам идти в штурм, чтобы отомстить противнику, а перед этим также потребовал перевести ему наши деньги. Нас оставалось меньше половины взвода. Что мы могли сделать против укреплённых позиций противника, имея лишь автоматы и гранаты? Он говорил, что каждый, кто откажется выполнять приказ, будет считаться дезертиром и подлежать немедленному расстрелу. С его слов, в штурме был небольшой шанс выжить, так что это было меньшее из двух зол. «Мы сейчас умрём», — думал я. Сейчас всё закончится. Что мы могли сделать в такой ситуации? Очевидным казалось решение сказать «нет». Но тогда он нас расстреляет… но ведь у нас же тоже есть оружие, что если? А что потом? Вдруг военная полиция всё узнает? Каковы будут последствия? Много вопросов один за другим крутились в моей голове. Очередь дошла до меня, командир протянул телефон. С дрожью в голосе я сказал, что отказываюсь переводить ему свои деньги, тогда тот наставил на меня пистолет. Я решил, пусть уж лучше так, пускай меня застрелит этот гад, чем я добровольно, по своей глупости пойду на смерть. Я закрыл глаза, готовясь принять неизбежный и закономерный финал своего решения пойти на фронт. Но в следующий момент командир сделал захват и повалил меня в грязь, затем вынул из чехла острый нож с зазубринами на верхней части лезвия и за считаные секунды отрезал мне мизинец. Я даже не успел понять, что тогда произошло. И лишь через несколько секунд начал орать. Командир сказал, что это мой последний шанс одуматься, пока очередь снова не дойдёт до меня. Он кричал, что без мизинца воевать можно, и приказал выжившему медику обработать и перебинтовать то самое место, где ещё минутой ранее был мой палец. Медик не посмел возразить и тут же принялся оказывать мне первую помощь. Когда очередь дошла до Лёхи, командир, как ни в чём не бывало, протянул ему свой смартфон. Лёха даже не стал брать его в руки, он просто расстрелял командира в упор. Все смотрели на него, как на героя, смотрели и молчали, не веря своим глазам. Во взгляде выживших словно читались слова «спасибо». Хотя при этом каждый из нас был вооружён, каждый мог это сделать, но все боялись, боялись настолько, что были готовы пойти на укреплённые позиции противника с одними лишь автоматами. Этот страх, эта человеческая глупость одержала верх над всеми, кроме Лёхи. Я потом думал, почему он не сделал этого раньше, почему ждал, пока очередь дойдёт до него, неужто тоже надеялся на других? Я так и не решился спросить, ни тогда, ни много лет спустя. Мы все оказались трусами, готовыми умереть, выполняя абсурдный приказ командира, все, кроме него, не было у нас права задавать подобные вопросы.

Один из выживших одобрительно похлопал Алексея по плечу, медик пожал руку нашему спасителю. Лишь только все начали приходить в себя, как услышали жужжащий звук. Вражеский дрон повис в воздухе, мы бросились врассыпную, когда снаряд уже был сброшен. Я успел отбежать на несколько метров и укрыться за обломками. Выглянул из укрытия лишь через время, когда услышал звуки автоматной очереди. Один из бойцов смог подбить дрон. Мы потеряли ещё трёх человек, и двое были ранены. Лёха уцелел, он принял командование на себя. Тогда я ещё не сразу понял, что, убив дракона, он сам начал превращаться в этого самого дракона, расстреляв раненых под тем же самым предлогом, что и наш командир. Никто ничего не возразил, боевой дух был на нуле, мы полностью разгромлены, от всего лагеря в живых меньше десяти человек. Алексей принял решение уходить в тыл, но по пути попробовать переждать несколько дней в лесу. Всё же все выжившие опасались последствий, боялись военной полиции, если те узнают, что один из нас расстрелял командира, а все остальные просто на него смотрели и были этому даже рады.