Евгений Майоров – Жизнь прекрасна (страница 6)
— Я напомню: в сентябре в баре. Уже декабрь наступил.
— Хорошо, всё, я признаю, тут ты прав. Вернёшься из командировки, сдадим все отчёты, и я проставляюсь, а потом ещё раз после повышения, добро?
— Ладно уж… скидывай файлы на почту.
— Уже всё отправил.
— Добро, завтра почитаю, ознакомлюсь.
— Всё, Дим, спасибо. Рассчитываю на тебя. Удачи.
— Давай, пока.
Звонок завершён, я остаюсь стоять посреди гостиной, уставившись в стену. Зачем мне всё это? Я же мог ему отказать. И чисто технически он бы меня не заставил, но всё-таки… он мой друг, единственный и настоящий. Начальник и одновременно друг, подумать только. И ведь если размышлять в этом направлении, то все, с кем я общаюсь в последнее время, — это коллеги по работе, Лёха и Макс с Мишкой. Проституток я не считаю — это так, мимолётное увлечение для снятия напряжения и стресса, за неимением отношений, точнее, за нежеланием тратить время и нервы на отношения с кем-либо. Расслабился я на этой должности, пора размяться, вспомнить, как работал раньше. Вновь направляюсь к барным полочкам, беру бутылку Kilchoman и понимаю, что этим вечером я допью её всю. Четверг — это самый трудный день. А что касается вечера — это будет вечер воспоминаний, виски мне в помощь. Лёха, конечно, гад, но я обязан ему… жизнью.
Глава 2
Судьбоносное и одновременно глупое решение я принял для себя в апреле две тысячи двадцать девятого года, когда мне было двадцать лет. Я учился на третьем курсе, впереди оставалось два года, после которых, как с конвейера, из института должен был выйти дипломированный IT-специалист без какого-либо опыта. Я, брат и мама жили втроём в двухкомнатной квартире и еле сводили концы с концами. Мама жила в отдельной комнате, мы же с Максом делили одну комнату на двоих. Брат учился в одиннадцатом классе, он был ещё молод и разбирался во многих вещах хуже меня. Я, будучи студентом, уже успел прочувствовать на себе, как тяжело достаются деньги, как быстро они обесцениваются при той инфляции, которую разогнала война. Зарплата мамы едва ли превышала шестьдесят тысяч рублей, что для бухгалтера в Сочи даже считалось не так уж и плохо. Я работал по скользящему графику на складе одного из маркетплейсов, совмещал работу с институтом, часто выходил на смены по ночам, за них платили больше. Получалось в районе сорока-пятидесяти тысяч. Ещё от десяти до пятнадцати тысяч зарабатывал Макс, на подработках то промоутером, то уборщиком. В целом на семью из трёх человек получалось больше ста тысяч рублей, но инфляция съедала деньги быстрее, чем мы успевали их зарабатывать.
Дальним родственникам из Иркутска не было до нас никакого дела, как и нам до них, в те тяжёлые времена каждый выживал, как мог, и заботился только о самых близких. О нас же могли позаботиться только мы сами, мы втроём. Классическая неполная семья без отца, который давно ушёл, не платил алименты, вероятно, к тому времени где-то уже спился и умер, либо пошёл на фронт, как сотни тысяч других. Служба по призыву, а вместе с ней и война, могла коснуться Макса, если бы он провалил вступительные экзамены. Если бы на горизонте не было слышно о переговорах, то и я бы угодил под призыв спустя пару лет после окончания института, а дальше, вне всяких сомнений, место в окопе мне было бы обеспечено.
Но, понимая, как мы жили, я всё чаще задумывался о том, чтобы самому подписать контракт с министерством обороны, но отнюдь не ради идеи. Когда война идёт столько лет, то многие уже начинают понимать, что нет никакой идеи. Это война ради войны, а для многих — ради денег. Если бы одна из сторон конфликта хотела закончить войну, то просто устранила бы политическую верхушку своего врага любым доступным способом. Культ денег царил в нашем обществе. Люди охотно меняли свои жизни и жизни родственников на деньги от государства за подписание контракта. Война с большим аппетитом прожёвывала, глотала и переваривала сотни тысяч человеческих жизней, выплёвывая взамен цифры с шестью нулями на банковские карты. Я бы не совершил тот идиотский поступок, если бы не считал себя умнее других. Как же я глуп был на самом деле, думая, что являюсь самым хитрым, самым сообразительным, бросил институт в надежде на то, что война вот-вот закончится, а я успею срубить лёгких денег. Ведь между сторонами конфликта шёл уже девятый раунд переговоров. Удары по энергетике, по объектам вне линии соприкосновения и бои в море были остановлены ещё два месяца назад. Но пока окончательное перемирие не было достигнуто, война на земле и в небе продолжалась. И мама и Макс отговаривали меня от этой глупой затеи. Но я считал, что мир уже скоро, и я могу не успеть, нужно срочно запрыгивать в уходящий поезд навстречу смерти, чтобы срубить лёгких денег. Я не понимал, что такое война, я видел кучу жутких документальных видео в интернете, но за столько лет все уже привыкли к подобным кадрам. Я думал, что это мой шанс, что до полного перемирия несколько недель, максимум месяц, что я пройду обучение на полигоне в военной части, а когда придёт время отправляться на фронт, то и мир уже наступит, и на моей банковской карте будет несколько миллионов. Я думал, что помогу Максу устроиться в хороший институт, думал, что маме будет легче благодаря сыну с кругленькой суммой. Но, воспитав нас самостоятельно, мать сильно переживала за обоих. У неё было слабое сердце, она не то что плакала, она рыдала, когда я садился в автобус министерства обороны. Я прекрасно помню тот день, помню и глаза Макса, к которым также подступали слёзы, когда я смотрел на него и на маму сквозь стекло уезжающего автобуса. Девушки в то время у меня не было, так что хотя бы с этим повезло — меньше провожающих глаз, меньше слёз.
За счёт того, что я был молод, неплохо разбирался в технике и успел три года отучиться по IT-специальности, меня определили в войска беспилотного летательного типа. Проще говоря, из меня готовили оператора дронов. Беспилотников на войне было с избытком: радиоуправляемые, на оптоволокне, дроны-камикадзе, дроны-носители других беспилотников, ударные БПЛА, и многие другие. При желании можно было смело насчитать четыре десятка разновидностей этих птичек. Но основы всегда было три: вертолётного типа, самолётного — с неподвижным крылом, и гибридного — с винтами и крыльями. Полигон, на котором нас обучали, находился в приграничной зоне, и уже спустя две недели тренировок в управлении дронами, нас определили в часть и отправили на фронт. Я прекрасно помню, что спустя годы после окончания войны, когда беспилотные летательные аппараты наконец-то разрешили использовать для гражданских нужд, я ещё долгое время боялся, видя нечто подобное в воздухе. Посттравматический синдром заработать можно быстро, буквально за несколько недель. Жизнь на войне у многих как раз измерялась неделями или месяцами.
Был конец апреля, дожди закончились, но распутица оставила свои следы на дорогах, в окопах и в блиндажах мы месили грязь. До линии соприкосновения было более пяти километров, артиллерию противника зачистила наша авиация, но вот пехоты и миномётчиков в фортификационных сооружениях хватало. Авиация против пехоты — это не панацея, тем более что противник стал стягивать ПВО ближе к линии соприкосновения, за неделю было потеряно два самолёта и один вертолёт. Наши войска уже битый месяц пытались захватить очередное село, но результаты оставляли желать лучшего. Чтобы исправить ситуацию на этом направлении, на подмогу пришли мы — операторы дронов. Мы прятались то в блиндажах, то в лесопосадках, и вели оттуда разведку, а иногда совершали и боевые вылеты, управляя своими небольшими птичками, сеющими смерть.
Мы не сталкивались с противником лоб в лоб, видя солдат через камеры дронов-камикадзе, всё это было больше похоже на компьютерную игру. В нашем лагере насчитывалось порядка двух сотен человек, и только пять операторов беспилотных летательных аппаратов, включая меня. На той войне я и познакомился с Алексеем Савченко. Даже москвичей война заманивала деньгами, хотя в сравнении с регионами столичным контрактникам платили значительно больше. Наша разница в возрасте составляла всего шесть лет, но Лёха был куда более опытным, чем все остальные операторы дронов. К моменту нашего знакомства он воевал уже полгода, что считалось большим сроком. Будь он каким-нибудь штурмовиком, то прожил бы несколько недель, будь он артиллеристом, то несколько месяцев, поскольку артиллерия является приоритетной целью в контрбатарейной борьбе. Но Лёха был хитёр, целенаправленно пойдя в операторы БПЛА. До войны он уже успел поработать несколько лет в полиции и обзавестись связями, благодаря которым и стал оператором дронов. Часть ежемесячной зарплаты он переводил тем, кто помог ему не попасть в штурмовики. Мне же просто повезло оказаться именно в этих войсках, а не в каких-то других, здесь выживаемость была выше. Я смекнул, чтобы выжить и не совершать ошибок, нужно делать всё, как говорит Алексей. Не знаю почему, но в нём чувствовалась какая-то уверенность и при этом не было самодурства, которое являлось неотъемлемой частью характера нашего командира.
Телефонами в лагере пользоваться запрещали, слишком близко к линии соприкосновения, интернет тоже был под запретом. Со штабом мы общались через радиосвязь по защищённым каналам. Письма домой можно было отправлять раз в неделю. В одном из блиндажей было установлено два ноутбука и принтер, всё работало от дизель-генератора. На этих самых ноутбуках мы и печатали письма родным. Очередь, чтобы написать письмо, нужно было занимать за несколько дней. Затем ещё пару дней, пока письмо дойдёт до адресата, и около пяти-шести дней на то, чтобы посыльный доставил солдатам ответ в виде таких же писем. Подобным образом одна переписка с родственниками растягивалась на недели. Если бы у нас не забрали телефоны, всё было бы куда проще. За время моего нахождения в лагере я успел получить от мамы и Макса только одно письмо.