Евгений Мамонтов – Тьма: Начало (страница 6)

Старик посмотрел на неё со странной, неприятной ухмылкой. Глаза его сузились, складки на лице собрались в змеиную гримасу.

– Эй, – сказал он, постукивая пальцем по своей штанине. – Ты меня слышишь?

Она попыталась сделать вид, что не понимает, отвела взгляд, надеясь, что он просто ворчит или снова требует кофе. Но старик, не потерпев игнорирования, наклонился вперёд и вцепился в её подбородок, заставляя поднять голову.

– Я сказал: сюда смотри.

Он ткнул пальцем в ту же точку на брюках, грубо и требовательно, как будто командовал собакой.

– Приступай, – сказал он с тяжёлым, мерзким спокойствием. – И без твоих «не в настроении». Ты тут работаешь – так работай.

Она отшатнулась, насколько могла, но его рука схватила её за плечо и вдавила обратно на колени, не давая уйти.

– Ты делаешь то, что я говорю, – прошипел он. – Не испытывай моё терпение.

Она сжала зубы так, что челюсть свело. Внутри всё кипело от унижения, от бессилия. Её мысли стали тёмными, как густая тьма:

Сдохни. Просто сдохни уже, старый ублюдок.

Но вслух она сказала лишь:

– …да, сэр.

Старик довольно вздохнул, словно только что победил в малой, но важной для него войне.

Его власть была абсолютной. Здесь, в этом кабинете, он мог ломать людей, как хотел. И он делал это – с удовольствием.

Сотрудница вышла из кабинета старика, опуская глаза. Она резко, раздражённо вытирала рот салфеткой – будто пытаясь стереть с себя само чувство грязи, от которой хотелось бежать и принять душ.

Дверь кабинета закрылась за её спиной, и она тихо процедила сквозь зубы:

– Твари… все.

Телефон в кармане завибрировал. Она вздрогнула, достала его – звонил её парень, тот самый, что сейчас на операции.

Голос по рации был дрожащим, сорванным:

– Слушай… он идёт. Этот… чертов рыцарь, он прямо за мной. Я не знаю, что делать, Марта… Мне страшно… Может, мне—

Она резко перебила, сжимая телефон так сильно, что костяшки побелели:

– Не смей ныть сейчас. Не смей.

– Но он… он слишком быстрый… у меня руки трясутся, я—

– Господи, – она закатила глаза, – перестань быть тряпкой. Если ты сейчас сольёшься – можешь даже не возвращаться.

В трубке повисла тишина. Она добавила, холодно, как нож:

– Сделай свою работу. А если сдохнешь – …ну что ж, я найду кого-то нормального.

Она оборвала вызов.

Тем временем парень сидел в угнанной машине. Девочка – на заднем сиденье, тихая и испуганная. Он был бледным, ладони мокрые, дыхание спутанное. Слова Марты ударили по нему хуже выстрела.

Он закрыл глаза на секунду.

Сейчас не время. Сейчас нельзя ломаться.

Снаружи раздался рёв рыцаря – нечеловеческий, жуткий. Мужчина вздрогнул, включил передачу и ударил по газу так сильно, что колёса завизжали по льду.

Внутри дребезжащей машины было темно и холодно, но за окном мир переливался гирляндами. Маленькие огоньки на домах, на деревьях, на столбах – тёплые, золотые, мерцающие в снежной пелене.

Девочка медленно потянула к ним руку… Пальцы дрожали, будто она пыталась дотронуться до чего-то невозможного – до тепла, которого никогда не знала.

Ей казалось, что если коснётся света, то почувствует запах тёплого печенья с молоком… смех… руки, которые обнимают, а не удерживают… слова, которые согревают, а не режут.

Но стоило машине тряхнуться на яме, как её тёплая фантазия лопнула – и в голову хлестнуло прошлое.

Рождество. Шесть лет подряд.

Холодный коридор. Белые стены – настолько белые, что от них болели глаза. Белый пол. Белая дверь. И она – на кровати, крепко застёгнутая ремнями, чтобы «не причинить себе вреда». Пичканая таблетками, от которых мир становился вязким, медленным, будто стеклянным.

Праздничные песни доносились издалека – из коридоров, где гуляли другие дети, «более стабильные».

А она сидела одна. Считала каждую снежинку, которая падала на маленькое окно в двери. Каждый вздох. Каждый удар сердца. Каждую секунду своей тишины.

Только раз в день ей разрешали подняться на крышу. Её выводили, как больную птицу, которой нельзя доверять крылья.

Там, сверху, город сиял огнями, как огромный живой праздник. Люди гуляли, смеялись, катались на коньках, кто-то ел вафли, кто-то дарил подарки. Мир жил. А она – только смотрела, прижимая ладони к ограждению, делая вид, что ей достаточно просто наблюдать.

И сейчас, в дрожащей машине, среди хаоса и войны… Она всё так же тянулась к этим огонькам – как когда-то на крыше. С той же тихой, отчаянной надеждой.

Будто если дотронется до света… то сможет вырваться из той вечной белой комнаты.

Рыцарь двигался уже не как человек – как явление. Как буря, срывающаяся с цепи.

Он шёл по следу машины, оставленному на свежем снегу, и каждый его шаг был слишком тяжёл, слишком быстрый, слишком точный.

Его силуэт резал ночь на куски.

И когда он понял, куда именно рванул коп, тени вокруг него дрогнули, словно даже они боялись приближаться.

Он ускорился.

Сначала просто бежал. Потом – перепрыгивал через сугробы, через ящики, через ограждения. А затем – через машины.

С каждым прыжком он поднимался выше, и снег под его ногами взрывался маленькими белыми вспышками.

Он двигался так быстро, что воздух над асфальтом искажался, как будто его броня нагревала пространство вокруг.

И вот – он настиг их.

Машина копа вылетела из переулка, двигатель ревел, фары полосовали туман светлыми клинками.

Рыцарь увидел её… и просто шагнул вперёд.

В последний миг, словно нечеловеческое существо, он перепрыгнул над припаркованными машинами, и приземлился прямо перед движущимся автомобилем.

Он встал во весь рост. Медленно. Грозно.

И на мгновение казалось, что он – неподвижная статуя из мрака и металла.

Удар.

Машина врезалась в его броню так, будто пыталась пробить каменную гору. Железо смялось моментально – изгибаясь, как консервная банка под чудовищной силой.

Внутри всё летело в разные стороны.

Стекло. Осколки приборной панели. Снег, ворвавшийся через разбитые щели.

В замедленной съёмке коп и девочка вылетели через лобовое стекло, не успев даже крикнуть.

Их тела словно зависли в воздухе.

Частицы стекла вокруг вращались, отражая неон, каждая кристальная крупинка – маленькая звезда.

Мир стал тише. Глуше. Будто кто-то выключил звук реальности.