Евгений Мамонтов – Когда исчезли цикады (страница 3)
Лэйн, следуя заветам Марка, неслась, разрезая площадь поперёк. Свежий ветер дул в лицо, неся с собой тяжёлый коктейль портовых запахов и смешиваясь с гарью. Дом был уже близко. Одной рукой она прижимала изо всех любящих сил свёрток мягкого хлопка с дочкой, другой — вцеплялась в руку сына. Слабость в ногах накатила внезапно; она споткнулась первый раз. Спустя несколько метров судорога повторилась.
Рука, удерживающая Джозефа, стала слабеть, бег замедлился. И уже он бежал впереди, утаскивая за собой мать в безопасное место. Солнце на площади, где кроме короткой тени от бронзовой статуи рыбака с сетью, не было никакого укрытия, жарило с невероятной силой. Не спасал даже ветер надвигающихся туч.
— Мама, осталось немного, поспешим! — задыхаясь, говорил Джозеф.
— Сынок, мне становится тяжело, — прерывисто ответила мама. — Возьми Ану Софию. Возьми свою сестрёнку.
Джозеф подхватил из её рук свёрток и каждой клеткой тела ощутил тяжесть этой драгоценной ноши, и тревожное тепло, исходившее от ткани.
— Идём, мама, нужно хотя бы уйти в тень, — продолжал тащить он её за руку.
— Сейчас… подожди…
Она не договорила. Ноги, казалось, не имели больше опоры и провалились в пустоту. Лэйн рухнула на раскалённую брусчатку. Джозеф чудом успел подставить ладонь, чтобы мать не ударилась об камень.
— Мама! — закричал Джозеф, рукой тряся её за плечи.
Ана София пронзительно закричала. Так, как могут кричать только младенцы, которых насильно отрывают от материнского сердца.
В ту же секунду к ним подбежали несколько женщин с соседних улиц. Они почти вырвали ребёнка из оцепеневших рук кричащего Джозефа. В голове у него уже звучал леденящий голос отца:
Женщины окружили Лэйн, пытаясь привести её в чувство. Ана София кричала. Кто-то что-то говорил и самому Джозефу, но он не слышал. В ушах стоял лишь вой сестры и собственное сердцебиение.
Он смахнул ещё не успевшую скатиться слезу. В этом воспоминании всё было точно, как в то воскресенье сорок седьмого. Но один фрагмент выпал, словно выжженная кислотой плёнка. Что-то по-настоящему важное, что пахнет магнолией. Пытаясь вспомнить что именно, он не заметил, как оказался в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь тихим жужжанием лампы над головой.
По ощущениям прошло минут десять, и дождь на улице стих так же внезапно, как и начался, — точно, как предсказал незнакомец, разгуливавший в ливень в шерстяном пальто и шляпе.
Глава 2 Кто такой Лумпиану?
Прозвенел звонок, и в разрез с ним загрохотали по полу ножки стульев. Класс заполнил несмолкающий галдёж. Вязкая и липкая, наполненная бесконечными зевками, половина дня позади, и настал самый любимый для всех момент в школе — большая перемена. Сколько же можно сделать за целый час: списать домашку к следующему уроку, смести с прилавка буфета все булочки, сыграть в вышибалу или резиночки, да и просто отдохнуть. Некоторым и домой удаётся сбегать.
Мари посмотрела на одноклассника, который проводил этот час одинаково в любой день — спал, — и улыбнулась. Казалось, больше ничего не нужно в жизни, как наверстать тот сон, который у тебя забрали утром. Классная комната почти опустела, за исключением учителя, пары мальчиков и Элзы — подруги Мари. Она сидела, уткнувшись в парту и что-то ковыряла ногтем.
— Элза, идём обедать? — спросила Мари, обнимая рукой подругу.
— Да… эм, — замялась она и, скрывая взгляд, посмотрела за спину.
В дверях класса, опершись о стену стояли две девочки; они кивали, кривились и хмурились, обсуждая что-то, что вычитали в новом выпуске журнала о зарубежной моде. Одна из них — та, что с пышной роскошной причёской и высокомерным взглядом, — оторвалась от беседы и вскинула бровь в сторону Элзы и Мари. Больше всего в этой жизни, помимо надоедливых мальчиков, ежемесячных проблем и учителя по географии, она не любила ждать.
— Элза, ты скоро? — крикнула она, не отрываясь от журнала. — Там сегодня в буфете Паштел-де-ната, м-м… закачаешься.
— И Пао де Ло с маком, — добавила вторая девочка с тёмными вьющимися кудрями, отличающаяся особым, отстранённым безразличием ко всему, кроме маковой выпечки, любовных романов и сплетен.
— Вот именно! И мы обязаны на них успеть!
— В общем, Мари, это… прости, — Элза резко поднялась и обхватила руки Мари, которые уже после первых слов безвольно рухнули. — Я иду обедать с Моникой и Инеш.
Мари робко улыбнулась; в её обсидиановых глазах отражалась неловкость и бесконечное извинение подруги.
— Может, я с вами тогда?
— Ну там… Моника… в общем, они пригласили только меня. Представляешь? Давай после школы встретимся? Расскажу тебе о чём мы болтали.
— Хорошо.
— Вот и славно, — подмигнула Элза.
Схватив портфель, она буквально стрелой вылетела из класса вслед за, как показалось Мари, новыми подругами. И это уже в первый год средней школы? Губы Мари скривились в жгучей зависти, она закусила нижнюю губу. Хотела ли Мари таких подруг или завидовала самим девушкам — она не знала.
Моника и Инеш были самыми популярными и недоступными девушками в средней школе, красотой, как считалось, затмевающие Бриджит Бордо и Софию Лорен, и к тому же не имеющие отбоя от противоположного пола, который, по сложившемуся мнению, был им не интересен.
В груди кто-то с особой жестокостью заменил сердце на что-то тяжёлое и колючее. Возможно, что это был даже живой ёж — ощущение было, что грудную клетку разрывает смешавшееся чувство предательства и боли с ненавистью и завистью.
Класс опустел и затих. Спустя десять минут после звонка вышел и учитель. Мари осталась одна со своими мыслями. Тишину развеивало сопение и лёгкий храп Жуана, иногда по коридору кто-то шумно пробегал. Она могла сразу дойти до следующего урока и посидеть в классе, наведаться домой, хотя это было не самой лучшей идеей, или попросту погулять вокруг школы, но решение так и не приходило. Настроение в буквальном смысле своровали.
Путь до класса истории в соседнем крыле проходил по длинному соединяющему здания коридору, затем снова нужно подняться на третий этаж, перед уроком заскочить в уборную. У двери туалетной комнаты, стоило ей коснуться ручки, она остановилась, услышав знакомые голоса девушек, среди которых был воодушевлённый серебристый голос Элзы — они тоже вернулись с обеда и направлялись в класс.
— Да о чём с ней можно разговаривать? — раздался высокомерный тон Моники, заглушивший журчание воды из крана. — У неё вообще собеседники есть, кроме её тетрадки?
— А вы видели, что она вообще рисует? С ума сойти можно.
— Нет, — хором ответили девушки.
— Ну-ка, выкладывай, раз уж начала. Что-то эротическое?
— Хм, даже интересно стало.
— А давайте я лучше вам покажу? После уроков мы договорились встретиться. Я что-нибудь придумаю и стащу её тетрадку, а завтра принесу. Вместе посмеёмся.
— Замётано, подруга.
Журчание воды стихло, послышался треск лотка с бумажными полотенцами. Мари поспешила скрыться: сначала забежала за угол, затем спустилась на один пролёт вниз, чтобы девушки точно не увидели её. Сердцем играли в пинг-понг, дыхание перехватывало от одной только мысли о том, что Элза готова была так поступить, лишь бы подлизаться к новым подругам.
Ноги сами несли её: сначала до первого этажа, через главный выход и прочь за ворота школы. Сердце не унималось, слёзы готовы были вот-вот сорваться с глаз, мир был, словно окутанный в туман.
Она пронеслась вверх по склону, кто-то из взрослых окликнул её, она проигнорировала. Затем не заметила, как пролетела ещё несколько кварталов от центра города, пока не уткнулась в вьющиеся кованные ворота, за которыми возвышался готический дворец. Забор по всему периметру оплетал высохший от морозов, но ухоженный виноградник, приготовившийся к зимовке.
Прутья забора в некоторых местах расходились на достаточное друг от друга расстояние, чтобы худенькая Мари могла без труда пролезть внутрь. Она не понимала почему хотела внутрь. Поднимающее тёплое чувство внизу живота подсказывало, что за этой гнетущей атмосферой покинутого замка скрывается мир, где она сможет быть собой.
Мари прошла по жухлой стриженой траве, между подвязанными на зимовку деревьями, вышла на выложенную гранитную дорожку, ведущую через множество арок и столько же ступенек к входу в замок. Она двигалась самозабвенно, потеряв счёт ступенькам и плиткам. Ей не было страшно, испарилось и былое чувство обиды.
Ледяной мрамор стен сгущал видимости под крыльцом, но даже в полумраке Мари различила несколько массивных замков на дверях замка и разбитое окно слева, заколоченное досками.
Непонятно зачем Мари решила стукнуть в дверь ногой. Дом отозвался протяжным эхо и, казалось, грузно выдохнул, но промолчал. Повисла тишина.