Евгений Лозицкий – Инвазия – Собирая осколки (страница 13)

– Вот так-то лучше, – проворчал он, устроившись поудобнее на широком диване, который теперь служил ему постелью. – Я тут буду, как командующий на наблюдательном пункте, – усмехнулся он, довольно оглядывая комнату. – Весь первый этаж под контролем.

Его шутка, пусть и горьковатая, разрядила атмосферу. Аня, ставя на тумбочку рядом с ним бутылку воды и таблетки, не смогла сдержать лёгкой улыбки.

– Главное, командующий, чтобы вы свой пост без разрешения главврача не покидали, – парировала она, уже привыкая к его ворчливому тону.

– Слушаюсь, товарищ полковник медицины, – с пародийной серьезностью отсалютовал Степан Валерьевич.

В этой лёгкой перепалке, была странная, исцеляющая нормальность. Они выстраивали микроскопическое подобие общества. И этот диван в чужой гостиной стал первым оплотом, крошечной крепостью, отвоёванной у огромного, безмолвного мира.

Остальные заняли комнаты на втором этаже. Они молча разносили вещи по комнатам, и в этом простом действии – раскладывании скудного скарба по чужим шкафам – было что-то отчаянно важное. Это был акт объявления чужого, пустого места своим, пусть и временным, но домом.

После того как все немного обосновались, они собрались в просторной гостиной. Так как в новый дом хозяин еще не привез кухонную посуду, ужин был скромным – консервы и чай, но впервые за эти сутки они ели не на бегу, а за большим столом, в почти домашней обстановке. Тишина за окном и тепло от чашки в руках располагали к разговору.

В этой неожиданно уютной атмосфере Степан Валерьевич негромко начал рассказывать. Оказалось, он был кадровым военным, а после отставки жизнь нанесла ему жестокий удар – он потерял единственную дочь в автокатастрофе. Это сломало его. Жена не выдержала и ушла от него. Он остался один, ещё задолго до того, как весь мир опустел, он топил своё горе в водке. Спустя годы он все же решил взять свою жизнь в руки, завязал с алкоголем и в свои 63 года ему удалось устроиться ночным охранником в тот самый торговый центр. В ту роковую ночь он был на своём посту.

– Сменщик к семи не пришёл, – голос его был ровным, без дрожи, но в нём слышалась стальная усталость. – К восьми – ни души из персонала. Я вышел на улицу. Прошёл квартал, другой… Тишина. И я подумал – сошёл с ума. По-настоящему. Паника подкатила… как тогда, после похорон. – Он замолчал, глядя в темнеющее окно. – Я человек сухой, в сказки не верю. А тут… всё, во что верил, рухнуло. Вернулся в центр и… нашёл то, что искал. Бутылку. А что было дальше – не помню. Пьяным был. Эти… отморозки… их лица с трудом помню.

Его рассказ повис в тихом воздухе гостиной. Никто не перебивал. Каждый впитывал эту историю не как исповедь, а как часть общей картины краха – не только мира, но и отдельных жизней, что были сломаны задолго до всеобщего исчезновения.

Когда он закончил, Андрей взял слово. Его голос прозвучал чётко, возвращая всех к практическим задачам.

– Электричество скоро пропадёт окончательно. Вода, связь – всё уйдёт вместе с ним. Мы оказываемся на пороге нового каменного века, – он обвёл взглядом собравшихся. – У нас есть, возможно, последние дни цивилизованных удобств. Предлагаю завтра с утра прокатиться в торговый центр на «седанке». Нам нужны рации, солнечные панели для зарядки, инструменты, лекарства, долгохранящиеся продукты, хозяйственные товары – всё, что может продлить нашу автономию. Нужно действовать, пока не стало поздно.

Его слова не звучали как призыв к авантюре. Это был холодный, трезвый расчёт. И в этом расчёте была их единственная надежда.

– Мне кажется, нужно заняться поисками тех, кто мог так же остаться здесь, – Аня сделала неожиданное и, как всегда, разумное предложение. Она поставила свою кружку на стол, и её взгляд стал аналитическим, каким бывает на врачебном совете.

Все перевели на неё взгляд.

– Мы – не уникальный случай, – продолжила она, её голос звучал уверенно. – Мы смогли найти друг друга. Возможно, есть и другие. Сейчас они в шоке, в панике, в отчаянии. Возможно им нужна наша помощь. – Она сделала паузу, давая словам осесть. – Если мы найдём их, поможем им, мы сможем объединиться. Создать не просто группу выживших, а… сообщество. Или, как минимум, знать, кто находится рядом и чего от них ждать.

Антон задумчиво покрутил в руках пустую банку.

– А если это будут не самые… адекватные товарищи? Вроде тех, с кем повстречался Степан Валерьевич?

– Тем более, – твёрдо ответила Аня. – Лучше знать врага в лицо, чем гадать, что шуршит в кустах за забором.

Андрей слушал, одобрительно кивая. Он видел в её словах не наивный гуманизм, а стратегию.

– Ты права, – сказал он. – Пассивное выживание – это медленная смерть. Нужно действовать на опережение. Сначала – завтра сделаем рейд за ресурсами. А потом… можно подумать о разведке. Может, оставить знаки в ключевых точках. Координаты этого дома, условия встречи. Что-то простое и понятное.

– А что если эти отморозки придут к нам в гости. У нас из оружия только ножи кухонные. – Предположил Антон.

Степан Валерьевич, до сих пор сидевший с задумчивым и усталым лицом, вдруг поднял взгляд. В его глазах, обычно потухших, вспыхнул знакомый Андрею и Антону стальной блеск – холодный, расчётливый, военный.

– Андрей, – произнёс он спокойным, ровным голосом, в котором не было ни тени сомнения. – Завтра первым делом – не в торговый центр. Прокатимся в воинскую часть. На окраине, за старым аэродромом. – Он сделал небольшую паузу, чтобы его слова обрели вес. – Подарки заберём.

В комнате воцарилась тишина. Слова «воинская часть» и «подарки» повисли в воздухе, наполняя его новым, неожиданным смыслом.

– Какие… подарки? – осторожно переспросил Антон.

Степан Валерьевич хмыкнул, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки.

– Нормальные. Автоматы, патроны, гранаты, может, даже пара «мух» на крайний случай. Аптечки полевые, рации зашифрованные, сухпайки. Всё, что полагается бойцу для выживания в условиях ЧС. – Он посмотрел на Антона. – Твои кухонные ножи после такого «шопинга» станут разве что для колбасы годны.

Андрей медленно кивнул. Идея была дерзкой, рискованной, но безупречно логичной. В мире, где правила отменились, сила снова стала главным аргументом.

– Часть тоже будет пустой? – спросил он, глядя на Степана Валерьевича.

Тот пожал плечами.

– Должна быть. Солдат – он тоже человек. Если эта волна всех накрыла, то и там никого. А склады… склады останутся. Они для этого и строятся – пережить всё. – Он откинулся на спинку дивана, и его лицо снова стало усталым, но теперь в позе читалась не беспомощность, а сберегаемая энергия для завтрашнего дня. – Сначала оружие. Потом уже – ваши консервы и солнечные батареи. С ним и собирать их будет спокойнее.

Аня помрачнела. Её лицо,исказила гримаса горького разочарования.

– Людей осталась жалкая крупица, – тихо, но очень чётко произнесла она, глядя не на Степана Валерьевича, а куда-то в пространство перед собой, – но мы всё равно, едва опомнившись, первым делом тянемся к оружию, чтобы истребить друг друга окончательно. Как будто нам мало того, что уже случилось.

– Я понимаю логику, – продолжала она, наконец посмотрев на мужчин. – Выживание сильнейших. Но что, если мы станем не сильнейшими, а просто самыми вооружёнными? И тогда следующий, у кого будет больше патронов или кто окажется хитрее, придёт и займёт наше место. Это бесконечный круг. Вечная война всех против всех на обломках того, что мы потеряли.

Она сжала руки в замок на коленях, и её костяшки побелели.

– Я врач. Я даю клятву не наносить вреда. И мне… мучительно думать, что теперь моим долгом может стать не спасение, а выбор – кого спасти, а кого прикончить ради безопасности. Разве для этого мы выжили?

Её вопрос повис в воздухе, не требуя немедленного ответа. Он был обращён не только к ним, но и к ней самой, к той новой, страшной реальности, в которой старые клятвы и принципы, кажется, больше ничего не значили.

– Я тоже не хочу никого убивать или колечить. Поверь. Но я хочу, чтобы ты, Антон и Степан Валерьевич остались живы завтра, через неделю, через месяц. Мы не будем нападать первыми. Но мы должны быть готовы дать такой ответ, чтобы у любого, кто на нас посмотрит с дурными мыслями, эти мысли отпали навсегда. Оружие – это не приглашение к драке. Это табличка «Не влезай, убьёт». Самая честная табличка в этом новом мире.

Он обвёл всех взглядом.

– Возможно мы еще найдем людей. Но приходить к ним с пустыми руками и добрыми намерениями – значит быть беззащитными. А приходить с автоматом за спиной – значит иметь право на разговор. На выбор. Даже на милосердие, если решим его проявить. Без силы этого выбора у нас нет.

Андрей сделал паузу, давая всем переварить его слова.

– Завтра мы поедем в военную часть не за войной, Аня. Мы поедем за правом на мир. Наш мир. Хрупкий, вот этот, за этим столом. Чтобы его защитить.

Андрей замолчал. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто его слова материализовались в отвратительные картины, которые все теперь видели перед собой. Он не спорил. Он просто посмотрел на Аню, и в его взгляде не было ни злорадства, ни жажды крови – лишь бездонная, леденящая усталость.

– Ты врач, – продолжил он, уже обращаясь напрямую к ней. – Ты знаешь, что такое сепсис, гангрена. Иногда, чтобы спасти тело, приходится отрезать заражённую конечность. Это не жестокость. Это хирургия. Грязная, кровавая, но необходимая.