Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 7)
Я светил под ноги и, перехватив поудобнее молоток, пытался вспомнить забытые со школы навыки. Там я часто дрался, но потом поступил в институт, и всё изменилось. Надеюсь, это как с велосипедом.
Заодно я оглядывался, прикидывая, куда отступить в случае чего. Фонарь у въезда, за спиной, наши тени тянутся вперёд, значит, тварь увидит нас раньше, чем мы её. Слева глухой ряд, справа две щели между боксами. В одной обычно курят, вторая забита хламом. Под ногами лёд под снежной кашей, резко не рванёшь, ноги разъедутся. Если что, прижмусь спиной к воротам и ударю. План, конечно, так себе, на троечку, но другого нет.
Я услышал тварь раньше, чем увидел. В темноте сухо щёлкали суставы, словно кто-то перебирал костяшки старых счётов. Я направил фонарик на звук.
Из-за ржавой ракушки в дальнем конце проезда сначала показалась низкая длинная голова с ушами, прижатыми к черепу. Фонарик подсветил глаза, красные, без зрачков, и они загорелись в темноте, как стоп-сигналы. Я поймал себя на дурацкой мысли, что это же обычная собака, большой бездомный пёс. Ну наросты на загривке, ну лысая местами, ну рёбра торчат так, что видно каждое…
Потом она вышла на свет целиком, и мысль про собаку испарилась без следа. Ростом с телёнка, суставы задних лап выгнуты в обратную сторону, отчего двигалась тварь короткими, дёргаными скачками. Пасть длиннее собачьей раза в полтора, и, главное, от неё не шло пара. Морозная ночь, у меня изо рта валило облако за облаком на каждом выдохе, а над этой мордой ничего, холодная насквозь.
— Спокойно, — сказала Ная у меня за спиной. — Она уже решила, что ты еда, пусть подойдёт поближе.
Совет был здравый, поэтому, конечно, я сделал в точности наоборот.
Когда тварь рывком ускорилась, стелясь над колеёй, я не выдержал и взмахнул молотком от плеча, широко и красиво, как в кино. Вот только в кино противник обычно дожидается удара. Эта ждать не стала.
Килограммов сорок холодной жилистой дряни ударили меня в грудь. Молоток вскользь чиркнул по наросту, брелок с ключами улетел в снег, а я со всего маху грохнулся спиной в колею. Когтистая лапа проехала по левому предплечью, рукав куртки с треском лопнул. Я вцепился твари в запястье, отводя когти от лица. Пальцы сжались так крепко, что лапа замерла. Тварь дёрнулась, пытаясь вырваться.
Краем глаза я отыскал Наю. Она стояла в стороне, огонёк на её ладони вспыхнул и бессильно погас, а лицо было такое, что я предпочёл смотреть на тварь.
— Коротко! — крикнула девушка. — Встречай её, не тянись!
Пасть нырнула к моему горлу. Я ударил молотком снизу в челюсть, последовав совету эльфийки. Хрустнуло, тварь взвизгнула не по-собачьи, тоньше, противнее, и дёрнула головой. Я выпустил её лапу и тут же добавил по ней молотком. Грызень отпрянул, мотая башкой. От того места, где тёплое железо ткнулось в морду, тянулся дымок и пахло палёной шерстью.
Я кое-как поднялся на ноги. Рука горела, дыхание сбивалось, сердце стучало со скоростью отбойного молотка. Страха, что интересно, не было, вместо него — злое спокойствие. Тварь взвизгнула, ей больно, значит, она смертна.
Тварь кружила по проезду боком, не сводя с меня красных глаз и подволакивая переднюю лапу. Я поворачивался за ней, спиной ощущая ракушку, чтобы не дать зайти сзади. Она сделала ложный бросок, рывок на полкорпуса и назад. Дешёвый трюк! Я не повёлся, только качнул молотком навстречу, и тёплый боёк оставил в воздухе рыжий след, от которого тварь шарахнулась, словно от кипятка.
— Ну, — сказал я, перехватывая рукоять. — Продолжим?
Продолжать она не стала, развернулась на кривых лапах и, хромая, метнулась прочь вдоль ряда, в темноту.
— Сбежала? — Я опустил молоток, пытаясь перевести дыхание.
— Хуже! — Ная побежала следом. — Идёт к спящему! Она ранена, ей нужно тепло быстро и без боя!
— Рука цела! — крикнул я на бегу, хотя никто не спрашивал. — Если что!
— Хвалиться будешь потом! — осадила она, не оборачиваясь.
Бежать по колее было скверно. Ноги разъезжались на льду, а дыхание кончилось уже где-то на двадцатом шаге. Тварь мелькнула впереди серым пятном и понеслась к концу ряда.
Дядя Коля спал в своей фанерной сторожке. Он-то ей и нужен, сонный, тёплый, беззащитный. Я рванул следом и вспомнил про щель между четвёртым и пятым боксом. Мы ещё школьниками там курили. Она выходила прямо к насыпи, а тварь бежала в обход, по колее.
— Я наперерез! — крикнул Нае и нырнул в щель.
В шестнадцать она казалась куда шире. Или я был худее, одно из двух. Плечи прошли впритирку, ржавое железо ободрало куртку с обеих сторон. Плевать, куртку всё равно уже не спасти. На середине я как назло зацепился капюшоном за какой-то крюк. Дёрнулся, но только туже затянул ворот. Пришлось тянуть капюшон рукой, пытаясь освободиться.
Темень, железо со всех сторон и где-то рядом голодная иномирная тварь. Капюшон треснул, я вывалился к насыпи, поскользнулся, но устоял. Сторожка дяди Коли всего в каких-то десяти шагах, из щелей сочился слабый свет керосинки, а слева, из-за угла крайнего гаража, уже выворачивала тварь.
Я оказался между тварью и сторожкой. Она хромала, но на прямой всё равно была быстрее меня. Метнуться ей навстречу? Нет, Ная велела ждать. Отступать тоже некуда, за спиной дядя Коля.
Рядом со сторожкой я заметил закут между штабелем поддонов и гаражной стеной. Узкий, как кабина лифта. Туда тварь сможет сунуться только мордой вперёд, без прыжков и обходов, если, конечно, пойдёт за мной. Дядю Колю ещё достать надо, а я вот он, прямо перед ней.
Секунду я стоял и слушал собственное сердце. Ещё ведь можно передумать, залезть на гараж, отсидеться наверху, тварь возьмёт дядю Колю, а я ударю, пока она отвлечена и… Нет, не вариант, даже додумывать противно.
Я отступил в закут спиной и стукнул молотком по стенке гаража раз, другой. Получилось звонко. Тёпленькая печка стучит, зовёт.
— Иди сюда, — сказал я вслух, и голос почти не дрогнул. — Иди, псина, ужин остывает.
И она пришла. Сунулась в закут, красные глаза вперились в мои. Здесь ей оставалось только лезть напролом, места для прыжка вбок не было. Впервые за эту ночь что-то шло так, как я задумал.
Тепло толкнулось от лопаток в кисть. Я ударил молотком снизу в челюсть, а когда тварь повело, достал за ухом. Она рухнула мне под ноги. Третий удар был уже не нужен, но я ударил ещё раз, не веря собственной победе.
Слух вернулся не сразу. Сначала я различил своё дыхание, хриплое и частое, потом сиплый храп из сторожки. Дядя Коля так и не проснулся. Даже не узнал, что им сегодня собирались поужинать.
Туша у моих ног оседала. Шкура серела, скукоживалась, расползалась пылью. Из неё выкатывались золотистые капли и собирались в монеты — тяжёлые кругляши цвета тёмного мёда. Семь штук. Снег под ними таял сам собой.
Перед глазами всплыли строки Системы.
Меня накрыло всем и сразу. Ноги ослабли, я сполз по гаражной стенке на корточки, уронил молоток и стянул перчатки. Долго дышал, глядя, как трясутся ладони. К горлу подкатывала тошнота, я несколько раз сглотнул. Убил! Первый раз в жизни кого-то убил. Пусть тварь, пусть спасая человека, а всё равно мутило.
Ная подошла неслышно, как кошка, присела рядом на корточки, не касаясь меня.
— Ты справился, — сказала она негромко. — Первая охота редко бывает красивой.
— А бывает… красивой? — Я с трудом поднял на неё глаза.
— У дураков. — Она подняла с земли молоток, отряхнула от снежной каши и вложила мне в руку. — Они не доживают до второй. Собери монеты, защитник, заработанное не бросают.
Я посидел ещё немного, глядя на сторожку. За фанерной стеной всё так же храпели. Надо будет занести ему… Нет, монеты нельзя показывать. Пельменей занесу, скажу, что давно мы с ним не общались.
Трофеи я собирал голыми пальцами, выколупывая из подтаявшего снега. После мёртвого холода твари монеты приятно грели ладонь. Пересчитал дважды на чистом автомате. Семь. Никогда ещё деньги не доставались мне таким способом.
На обратном пути я подобрал связку ключей с ещё мигающим фонариком и убрал в карман. Куртку осмотрел уже под фонарём у въезда. Два косых разреза от когтей, ржавые полосы от щели, разодранный капюшон. Носить её теперь можно только в одно место, туда, где я её сегодня и порвал. Ну что ж, в довесок к монетам у меня появилась охотничья спецовка.
Домой мы вернулись в четвёртом часу. В квартире было тепло, пахло едой и травяным чаем Наи. Я стянул испорченную куртку и осторожно закатал рукав свитера. Через всё предплечье тянулась длинная царапина, из неё ещё сочилась кровь. Отмыл руку, обработал перекисью и сел на табуретку. Ная села напротив и взяла меня за запястье.
Пальцы у неё дрожали. Ная хмурилась, водила ладонью над раной, а тепло шло рывками, то обжигая, то пропадая. Края царапины медленно сходились. Когда эльфийка наконец убрала руку, на коже осталась только тонкая розовая полоса.
— Раньше я делала это одним взглядом, — пробурчала Ная, вытирая потный лоб. Высокопарная речь слетела с неё от усталости, осталась просто вымотанная девчонка. — Целые обозы латала. Не смотри так.
— Я с уважением, — возразил я, пряча улыбку.
— Тем более не смотри. — Она сердито сдула прилипшую к щеке прядь.
— Шрам-то останется? — Я осторожно согнул и разогнул руку.