Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 9)

— Хороший, — согласился он без особой надежды, помялся и повернул к подъезду. — Ладно, бывай. Подруге привет.

Я остался у мусорки, глядя ему вслед. Пропал дворовый пёс, обычное дело, если не знать про грань. Но Петрович-то знает. Меня уже расспросил, теперь поинтересуется у других, и те заодно припомнят ночной вой. Так и до кого-нибудь повыше слухи дойдут.

К остановке я шёл уже без прежнего испуга. На прохожих поглядывал вскользь, стараясь не задерживать взгляд на чужих ушах. Замечаний с меня уже хватило. У перекрёстка работали знакомые зелёные коротышки, меняли бордюр. Старший, самый ушастый, распекал молодого так, что я едва не улыбнулся. Обычный прораб, только чуть присвистывает. Гоблины с изнанки клали нам асфальт. Интересно, по гоблинским меркам это хорошая работа или дно? Зарплата в рублях, а за личину плати монетами. На жизнь-то много остаётся?

В трамвае чешуйчатая мамаша везла в сад пацанёнка лет пяти. Для остальных пассажиров он был обычным сопливым малышом в шапке с помпоном. У пацанёнка тоже личина, всего-то пять лет, а уже с маской и со счётчиком. Кто платит за детскую? Родители, конечно. Выходит, каждый чешуйчатый ребёнок — это вторая коммуналка. Весёлые, наверное, у них семейные бюджеты. Тут я спохватился, что считаю чужие деньги, и хмыкнул. Восьмой год считаю, никак не отучусь.

А через проход сидел сухонький дед с портфелем на коленях, борода до третьей пуговицы, брови как две снежные ветки. Такому и личина не помогала — вылитый гном, кем он и являлся.

Кого я ни разу не видел ни в трамвае, ни в очередях, так это эльфов. Высокие и слишком красивые общественным транспортом, надо полагать, не пользовались, их место — чёрные седаны с тонировкой и тот берег с соснами. Ну и кабинеты со стеклянными стенами, само собой.

Кондукторша, та самая, с кошачьими зрачками, оторвала мне билет, не взглянув. Я для неё выглядел как простой пассажир, и это, если вдуматься, лучший комплимент моей выдержке.

Ная предупреждала, что не каждый встречный — человек. Я ехал в трамвае и скользил взглядом по лицам. В пятницу я от этих лиц бежал по улице, а теперь разглядывал их с чем-то вроде уважения. Тысячи людей… Ой, нет, не людей, тысячи душ каждый месяц платили за право стоять в этой давке, мёрзнуть на остановках и орать на молодых оболтусов в оранжевых жилетках. На мой взгляд, так себе приз, но они держались за него зубами и клыками.

В офисе понедельник шёл своим чередом, то есть Витёк страдал.

— Нет, ты видел такое⁈ — Он потряс перед моим носом пластиковым контейнером с салатом. — Ленка меня с сегодняшнего дня посадила на правильное питание! Ну почему всё плохое всегда начинается с понедельника, а, Тихоня?

— Потому что в пятницу хочется пожить по-человечески, за выходные набираешься сил и в понедельник начинаешь новую жизнь.

— Философ! — Витёк фыркнул и сощурился. — Кстати о пятницах. Ты в последнее время какой-то не такой: не говоришь с нами, светишься весь, пятницу заигнорил. Встретился с кем-то?

— Отчёт у меня, — сказал я. — По остаткам.

— Вот! — Витёк вытащил из ящика стола вилку и торжественно её поднял. — Раньше ты бы от отчёта посерел весь, а сейчас светишься. Точно женился!

После планёрки я засел за остатки, и работа пошла на удивление быстро, хотя закладывал я на неё два тяжёлых дня. Голова была ясная, цифры сходились строка за строкой. К одиннадцати готова была треть, такого у меня не выходило с лета.

— В пятницу с тебя пиво. — Витёк проплыл мимо со своим салатом и ткнул в мою сторону вилкой. — И не начинай даже. Прогулял — проставься, закон. Я, между прочим, календарь веду: отчётов у тебя до Нового года не предвидится, отмазки кончились, Тихоня.

А в полдень меня выдернула к себе Элина Викторовна.

В стеклянном кабинете, как всегда, царил порядок. Начальница сидела у окна и слушала мой доклад. По остаткам идём по графику, к среде закончу. Кивала. Потом задала два вопроса по делу и один не по делу.

— Вы в порядке, Тихонов? — Она помолчала, разглядывая меня. — Выглядите иначе.

— Высыпаться начал, — сказал я. Наполовину даже не соврал. — Режим, всё такое.

— Режим, — повторила она, будто услышала незнакомое слово. Она оглядела меня с головы до ног, на секунду задержав взгляд на левом рукаве. Под рубашкой там пряталась тонкая розовая полоска шрама. Увидеть её было невозможно. — Похвально. Идите работайте, Тихонов, и… берегите себя. Хорошие исполнители — редкость.

В её кабинете, к слову, я никогда не видел ни единой фотографии семьи, собаки, ну хотя бы моря. Только ноутбук, ежедневник и идеальный порядок. Раньше думал, что она просто любит минимализм, но теперь задумался. А есть ли у неё вообще дом в человеческом смысле этого слова?

Нужно будет узнать у Наи, может, эльфы живут на деревьях и питаются исключительно салатом. Хотя нет, ушастая на моей кухне вовсю уплетала пельмени, вроде в них даже было мясо.

Я вышел из кабинета ровным шагом, сел за стол, открыл таблицу и минуты три тупо пялился в одну графу.

Показалось. Про рукав точно показалось, там смотреть не на что, рубашка как рубашка. А вот «выглядите иначе» уже настораживало, да и взгляд через стеклянную стенку я потом ловил на себе ещё дважды за день. Элина Викторовна, руководитель отдела закупок и эльфийка, явно ко мне присматривалась. Исподтишка, вполглаза, как я сам утром косился на дорожников. Играть роль экспоната мне что-то совсем не нравилось.

Циклон, обещанный утром ларцом, к вечеру наконец прибыл. Снег повалил гуще, ветер толкался на перекрёстках, а люди и нелюди одинаково втянули головы в плечи. После работы я снял в банкомате пять тысяч из отложенных на покупки. Ящик пожужжал и выдал пять бумажек. Ная бы сказала «благословил», и, признаться, её версия с каждым днём нравилась мне всё больше.

Дальше ждала «Пятёрочка». Нужно было собрать дяде Коле продуктовый набор. Ночью сам себе обещал занести ему пельменей, пора выполнять.

В корзину поехали четыре банки хорошей тушёнки, два кирпича хлеба, пачка чая, сахар, сгущёнка в мягком пакетике, сало, конфеты «Ромашка» (это не я, рука сама дёрнулась) и две пачки пельменей. У дяди Коли имелись керосинка и котелок, сварит.

Себе взял тех же пельменей и, раз уж заначка всё равно вскрыта, шиканул, добавив к ним самую жирную белорусскую сметану в стеклянной банке. Гулять так гулять!

— По корзине вижу, Николаичу собираешь? — Зина пробивала мои покупки и улыбалась так широко, что уши грозили выглянуть из личины. — Тушёнка, сгущёнка, чай — его набор, дедовский.

— Долг отдаю, — сказал я почти честно. — Человек хороший.

— Хороший, я тебе тогда свою скидочку добавлю, — согласилась Зина. Сказала точно так же, как утром Петрович. — Ты вот что, ему соль нужна, у него закончилась, вчера жаловался. Возьми пачку на той полке, на неё акция. И подругу свою почаще приводи. Хорошая девочка, сразу видно, худая только. Я ей по карте тоже скидку сделаю, скажи моей сменщице, мол, Зина велела.

Я убрал соль в пакет. Зина, наверное, почувствовала в Нае свою, вот и расщедрилась. Колю тоже знает, даже что у него соль кончилась. В нашем дворе все всё про всех знали, государству такое и не снилось.

Дядя Коля разглядывал пакеты, но руки за ними не тянул. Потом перевёл взгляд на меня и нахмурился.

— С чего это? — спросил он, не спеша принимать мои дары.

— С получки. Вы мне летом тележку одолжили, помните? Когда шкаф перевозил.

— А-а… — Он не помнил, конечно, потому что этого не было, но версия его устроила. Пакеты дядя Коля принял. Долг — не подачка, это по-людски. — Ну, раз тележку… Заходи, чаю налью, у меня труба нынче тёплая, хорошо.

Конфеты он бережно спрятал во внутренний карман телогрейки.

— Это внучке. Приезжает иногда по праздникам. Труба, парень, — главное в жизни, — без какого-либо перехода сообщил он мне, пристраивая тушёнку в ящик с газетами. — У людей вон квартиры, машины, ипотеки, всё равно к теплу жмутся, как я к трубе. Только я по делу, а они всё пытаются что-то кому-то доказать.

Спорить с такой философией было трудно, особенно человеку, у которого дома поселилась остроухая хранительница очага.

От чая я отказался, сославшись на дела, и, уже уходя, услышал в спину:

— Слышь, парень, рыжего не видал? Пёс тут бегал, рыжий такой, наглый. Я ему кости оставлял, уже второй день не идёт.

— Не видал, — соврал я, не оборачиваясь. Врать деду оказалось легче, чем я думал, и от этой лёгкости стало гадко.

По дороге домой заглянул в хозяйственный отдел торгового центра на разведку, брать ничего не собирался. У стеллажа с инструментом висел топорик для рубки мяса, рядом лежала монтировка-гвоздодёр со следами чьих-то пальцев на ценнике. Повертел один, взвесил другую, положил на место. Продавщица даже головы не повернула, у неё таких, как я, за смену человек десять. Постоит мужик у железа, помедитирует и уйдёт к жене.

А выбирать-то особо не из чего, вот в чём беда. Ножом тварь ещё поди достань, а потом объясняй патрулю, зачем ночью таскаешь его по гаражам. Про травмат я когда-то читал на форумах: лицензия, справки, беготня. А у грызня, между прочим, толстый череп, слабым пистолетом его точно не взять.

Бита… Ну какая бита? Мне двадцать семь, а не семнадцать, и опять же у полиции возникнут вопросы. Лом я подержал и вернул; вещь хорошая, честная, только попробуй объясни, зачем менеджер по закупкам таскает лом в рукаве.