Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 5)

— Верно.

— А их у нас ноль.

— Факт. — Она погасила конфорки одну за другой. — И потому вечером ты накормишь меня сытным ужином, ночью выспишься, а завтра я покажу тебе, среди кого ты живёшь. Осмотримся, поучимся ходить среди народа, а там, — она повела плечом так небрежно, что я насторожился ещё тогда, — и до охоты недалеко.

После всех этих новостей возиться с ужином не хотелось. Жареная картошка с тушёнкой — вершина холостяцкой кухни, блюдо хоть и простое, но и там имелись свои хитрости: не жалеть масла и не трогать крышку раньше времени.

Гостья сидела на табуретке, болтала босой ногой и следила за каждым моим движением, а когда по кухне поплыл дух поджаристой картошки с тушёнкой, придвинула табуретку поближе к плите.

— Держи. — Я поставил перед ней тарелку, наполненную с горкой. — Плата внесена. Имя.

Гостья попробовала, закрыла глаза и начала жевать с лицом дегустатора редчайших вин.

— Достойно, — вынесла она наконец вердикт. — Слушай же и запоминай! Пред тобой Наэлия, седьмая Хранительница Покрова, владычица очага, крова и укрытия.

— Наэлия! — Имя оказалось лёгким, само укладывалось на язык. — Красиво. А покороче можно, на каждый день?

Она задумалась, и на секунду мне показалось, что я сказал что-то бестактное, как если бы попросил у королевы разрешения звать её Люсей, но Хранительница вдруг улыбнулась чисто по-человечески, без всякой торжественности.

— Зови Наей, — разрешила она. — Сёстры меня так звали.

— Ну, Ная, за знакомство. Двое суток вместе живём, давно пора. — Я поднял кружку. Она чуть помедлила, потом поднесла свою и осторожно стукнула по моей.

После ужина я собрал посуду и отнёс к раковине. Ная пришла следом и взяла полотенце. Я мыл, она вытирала и складывала тарелки стопкой на столе. Когда я потянулся пристроить рядом сковородку, она придержала меня за руку.

— Сюда не ставь, я тут уже вытерла.

Я поставил сковородку с другой стороны.

Заодно я решил постирать. Ная увязалась за мной в ванную и присела перед машинкой. Пока я засыпал порошок, заглядывала в барабан, потом смотрела, как за стеклом крутится бельё.

— Водяное колесо, только ленивое, — заключила эльфийка и подняла на меня глаза. — А выжимать потом?

— Тоже сама. Нам только развесить останется. — Я закрыл пачку порошка и убрал её на полку.

Ная ещё немного понаблюдала за стиркой и ушла к телевизору.

В комнате я застал её на диване с пультом. Шёл тот же сериал, что и вчера. Я сел рядом и открыл заметки в телефоне. Носки, зубная щётка, тапочки… Ная заглянула через моё плечо, и я чуть повернул экран, чтобы ей было видно. Дописал шапку — завтра ведь собирались на улицу.

— Свечи, — сказала она, не отрываясь от экрана.

— Зачем нам свечи?

— Огонь в доме должен быть живой. Хотя бы немного.

Я вписал свечи между носками и шапкой. В двенадцатом часу она вдруг предложила поменяться местами, мол, защитнику спина нужнее. Я отказался, и коврик снова принял меня, как старый недобрый знакомый.

Воскресенье выдалось серым и сырым, самое то для экскурсии по тайному миру. Перед выходом Ная навела на себя личину. Я по-прежнему видел серебряные волосы и острые уши, но поверх них проступал другой облик — русоволосая девушка с милыми и незапоминающимися чертами.

Стало даже немного жаль, что прохожие увидят только эту личину. Будто картину завесили простынёй. Осталась одежда, и вот тут мы застряли. Лёгкое платье Наэлии не годилось для ноября, а тратить силу на «тряпки», как она выразилась, расточительно.

В итоге из подъезда эльфийка вышла в моей серой толстовке до колен, моих же зимних штанах и кроссовках на два размера больше, и ко всему этому прикиду прилагался вид императрицы в изгнании. С толстовкой она смирилась, хоть и не сразу, оценив её качество на свой лад: тепло, хотя в её время ткали лучше.

— Итак, правила, — начала она, когда мы двинулись дворами. — Первое ты знаешь: не пялься. Люди скользят взглядом, и ты скользи. Выдаёт не взгляд, а внимание: обычный прохожий не рассматривает клыки, потому что не видит их. Второе: заметил странное — не показывай виду. Не оборачивайся, не принюхивайся, не считай пальцы. Что бы ты ни увидел, тебе это неинтересно, и всё тут.

— А если всё же интересно? — не удержался я.

— Тогда вспомни, что любопытным в сказках отрывают нос. Третье: никогда не показывай гоблину свою жалость. Для них жалость что плевок: они бедны, но горды до крайности. Четвёртое: увидишь высокого и слишком красивого — не привлекай его внимания. Эти по земле без нужды не ходят, и от их нужды лучше держаться подальше.

— Это ты сейчас про эльфов? У меня вообще-то начальница…

— Про неё разговор отдельный, — отрезала Ная. — И нескорый.

— Стоп! — Я даже приостановился. — Я тебе про начальницу толком не рассказывал, только упомянул, что она есть, а ты говоришь так, будто знаешь, кто она.

Ная поправила капюшон и с большим вниманием осмотрела ближайшую лужу.

— Красивая толстовка, — сообщила она наконец. — Тёплая.

Вот и поговорили. Я внёс в список жирный вопросительный знак напротив Элины Викторовны и решил пока не давить.

Пока.

Двор встретил нас обычной воскресной жизнью, только теперь я видел её во всей красе. У третьего подъезда двое зелёных дворников в оранжевых жилетах расчищали дорожки от подтаявшего льда, переговариваясь на смеси русского и чего-то стрекочущего. Из окна первого этажа тянуло жареным луком, и на подоконнике сидел кот, которому было глубоко плевать на все Покровы и личины мира. Петрович вновь выносил мусор. Рядом с зелёным клыкастым двухметровым орком в трениках мешок выглядел игрушечным.

— Здоров, сосед! — прогудел он издали. — Гостья, что ль, у тебя? То-то я смотрю, повеселел!

— Подруга, — ляпнул я первое пришедшее на ум. — По переписке познакомились, приехала вот… вживую посмотреть.

— Дело хорошее! — Расцвёл Петрович во все клыки и ушёл к бакам, а я поймал сбоку взгляд Наи, длинный и с прищуром.

Хм, «подруга по переписке»… Сморозил, блин. К вечеру об этом будет знать весь двор, а к понедельнику и весь дом.

У банкомата Ная вполголоса объяснила мне устройство мира: сюда люди приходят на поклон, ящик взвешивает их достоинство и достойным выдаёт благословение бумагой. Я попробовал рассказать про счета и карточки, но сдался на середине, с моей зарплатой ящик и правда решал многие проблемы.

У ларька торговал мелочёвкой зелёный ушастый пацанёнок лет десяти, предлагая брелоки, магниты, всякую светящуюся ерунду. Взгляд у него оказался такой цепкий, что будущее юного предпринимателя читалось без всякой Системы: большой человек растёт. Умилившись мальцом, купил у него брелок-фонарик за сотню, не торгуясь, чем заслужил от Наи одобрительный кивок. Покупка его гордости не задевала — задевала подачка, так я понял урок. Фонарик, между прочим, работал.

У «Пятёрочки» ждал мой первый экзамен. Орк-грузчик, разгружавший фуру, распрямился во весь шкафоподобный рост, развернул плечи шириной с поддон, сверкнув жёлтыми глазами и показав нижние клыки. Я невольно засмотрелся, и Ная незаметно наступила мне на ногу.

Точно, мне совсем неинтересно. Обычный грузчик, обычная фура, я просто смотрю на ценники в витрине. Орк прогудел что-то человеческому напарнику и вернулся к ящикам. Экзамен на «не спались» сдан, правда, с подсказкой.

Внутри магазина Ная устроила настоящую ревизию. Прошлась вдоль полок, пощупала упаковку гречки, а потом на несколько минут замерла у холодильника с пельменями с видом паломника у святыни. У кассы, за которой сидела зелёная ушастая Зина в той же жилетке, моя гостья неожиданно притормозила и посмотрела не на неё, а на меня — проверяла, держу ли лицо.

— Сашенька! — обрадовалась Зина. — А это кто ж с тобой такая?

— Подруга моя, Ная, в гости приехала. — Я неожиданно для себя смутился и опустил взгляд.

— Слыхала уже, как же! Слухами земля полнится. — Зина просияла так, будто лично способствовала нашей встрече. — Ну наконец-то, Сашенька! А я всё думала, до чего ж парень хороший, а всё один да один. — Она наклонилась к Нае и доверительно добавила: — Ты его подкармливай, деточка, холостой всё же, у него в корзине один крахмал да тоска. Пельмени брать будете? Свежие завезли, «Домашние».

— Будем, — с достоинством ответила Ная. — Две пачки.

Эти двое нашли друг друга буквально за полминуты, и я не знал, радоваться мне или готовиться к худшему.

Мы взяли пельмени, хлеб и, по настоянию Наи, ещё килограмм картошки. Уже на улице она оглянулась на магазин и сказала негромко и просто:

— Смена у зелёной аж двенадцать часов. Живёт неподалёку, с дочерью. Половина её заработка уходит монетами за своё лицо и за лицо дочери. Та ещё учится, у неё личина получше, а мать донашивает старую девятый год.

— Откуда знаешь про неё конкретно? — Я обратил внимание на слишком большую осведомлённость эльфийки.

— Я Хранительница, Александр. Плохая, младшая, полуживая, но всякий, кто носит Покров, у меня вот, на ладони. — Она сжала кулак и спрятала руки в рукавах толстовки. — Просто раньше на этой ладони было кому наводить порядок…

Обратно пошли кругом, через горку у трамвайного кольца: Ная пожелала «оглядеть окрестности». С горки открывался вид до самой Камы: серая вода, мост, а за мостом тёмная щётка соснового бора и белые коробки закрытых посёлков между деревьями.