Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 4)
— То есть меня не убьют? — уточнил я на всякий случай.
— Не спеши радоваться. Твои глаза для загранников страшнее ножа: одна болтливая душа может снять тысячи масок, поэтому видящих боятся и сторонятся. Но их ещё и ценят. Видящий редок, как самородок. С ним говорят, с ним торгуются, его берегут, если он, конечно, свой.
— Что-то в этом «если» мне не нравится, — пробормотал я.
— Правильно не нравится. Только чужой народ — не главная твоя беда, Александр. Хуже всего свои. Есть люди при власти, они знают о народе часть правды и собирают видящих, как оружие, в арсенал. Попадёшь в их списки — исчезнешь из всех остальных. От людей прячься в первую очередь. И с народом брататься не спеши: кому открыться и когда, решать будем вместе. Не сегодня.
— Ну класс! От своих прятаться, с чужими договариваться. Вот так влип! — Я откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.
— Привыкай, вы теперь соседи по тайне. — Она отсалютовала мне чашкой с чаем.
— Ладно, посмотрим. — Я отодвинул пустую тарелку. — Только зачем я тебе?
Она помолчала, взяла со своей тарелки последнюю гренку, посмотрела на неё и положила обратно. Первый раз на моей памяти еда её не заинтересовала.
— Покров — не волшебство из сказки, — сказала она наконец. — Его надо вести, чинить, поддерживать, для того и нужны мы, Хранительницы, семь названных сестёр. Пока старшие держали Покров и грань, остальные учились. Я седьмая, Александр, самая младшая, меня возвели за седмицу до конца, и я толком не успела выучиться. Потом Загранье пало, мои сёстры сгинули с ним, остался Покров да одна я при нём.
Я вдруг сообразил, что передо мной сидит не всемогущая сущность с закидонами, а стажёрка, которую оставили одну на заводе, где нельзя остановить реактор, а как он устроен, не объяснили. И стажёрка эта держится уже очень давно.
— Сколько ты держишь это всё? — вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал.
— Я долго спала. Сил не осталось, и я легла в сон, а Покров работал сам, по старой памяти. А знаешь, что я увидела, когда проснулась? Хозяйство ветшает, личины дорожают, грань рвётся даже там, где держалась веками, а народ мой платит и молчит, потому что спросить не с кого. — Она подняла на меня глаза, и в них проступило сильнейшее смятение. — С кого спросить теперь есть, но одной Хранительнице без сил нужны руки, ноги и сердце, которому можно верить, нужен защитник. Я искала целый месяц и нашла тебя.
— Из всего огромного города ты выбрала меня, простого менеджера по закупкам? — не поверил я.
— Того, кто не бросил старушку в беде, — поправила она. — Твоя специализация тоже пригодится: считать ты умеешь, а Покров, как ты бы выразился, давно ждёт сверки.
— А если бы я, как все, прошёл мимо? — Эта мысль царапала меня со вчерашнего вечера. — Ну, торопился бы сильнее или шёл бы расстроенный, злой и не обратил на тебя внимания?
— Искала бы дальше. — Она пожала плечами совсем по-человечески, без всякого величия. — Месяц, год, десять лет… У меня достаточно терпения и нет вариантов, Александр.
— Можешь вернуть всё как раньше? — Я потыкал пальцем в сторону собственных глаз. — Забери дар, найди профессионала, ну, например, военного, спецагента или на крайняк спортсмена какого-нибудь. Я таблицы составляю, какой из меня боец?
— Дар не отнимается, я говорила. — Она развела руками с видом кассира, у которого нет размена.
— А спросить меня до того, как раздавать? Спросить не планировала? — Я подался вперёд.
— Нет. — Она даже не стала изображать вину. — Спроси я, ты бы вежливо отказался, извинился и пошёл бы себе спать. Все отказываются. Дар даётся тем, кто не отказывает в помощи, в этом весь смысл испытания.
— Э, не-е-ет! — Я даже привстал. — Это называется «поставить перед фактом».
— Это называется «выбрать лучшего». Впрочем, можешь не служить, живи как жил: смотри и помалкивай в тряпочку, привыкай, а я пойду искать другого. Найду… когда-нибудь, а ты останешься с глазами и без единого ответа. — Она спокойно отпила чай с видом игрока, у которого на руках все козыри.
Я представил себе жуткие морды в трамвае, начальницу-эльфийку на планёрке и ни одного объяснения до конца жизни. Шантаж чистой воды, причём, блин, весьма качественный.
Ну вот и что мне с ней делать? Злиться на неё после этого рассказа стало труднее. Маленькая, хрупкая, сидит в моём пледе, а за плечами война и гибель целого мира. Интересно, сколько на неё уйдёт пельменей в неделю, учитывая её поистине божественный аппетит?
— Ладно, — сказал наконец. — Допустим, я помогу тебе, но чур живём по-нормальному. Без чудес среди ночи, без огня на весь дом и без «смертный, ну-ка подай».
— Твой дом — твои правила, — на удивление легко согласилась она. — В остальном разберёмся по ходу.
Дальше пошла житейская проза, от которой не спасает никакой дар. Гостье требовались одежда и обувь по сезону, бельё, своя подушка, а мне — спальное место, потому что коврик грозил в скором времени доконать меня почище любой твари.
К обеду я впервые за год перевёл деньги с накопительного счёта. Раскладушка, постель, тёплые вещи, продукты на двоих… Итого минус двенадцать тысяч с ипотечной мечты. Раскладушку сразу заказал, остальное пока оставалось в списке. Ладно, переживём.
Отдельной строкой в списке проблем встала Тамара Павловна, хозяйка квартиры. Раз в месяц она лично заходила за деньгами без предупреждения и осматривала квартиру проницательным взглядом таможенника. Про подселенцев в договоре имелся отдельный пункт, написанный от руки и с нажимом. Этот вопрос я пока отложил в самый дальний ящик, туда, где уже лежала Элина Викторовна и прочие мины замедленного действия.
— Теперь о том, что ты должен уметь, — сказала гостья, когда с хозяйством было покончено. — Пока из умений у тебя лишь таблицы и правдивые глаза.
— Я же говорил, тебе стоит поискать спортсмена, — обиделся я.
— Честное признание своей никчёмности — уже шаг к совершенству. — Она поднялась, и плед соскользнул с плеч, оставив её в одном белье. — Идём к очагу, Александр, пора выдать тебе остальное.
Очагом, как выяснилось, назначили плиту. Гостья зажгла все четыре конфорки, придирчиво оглядела синие венчики и вздохнула. Без пояснений было ясно, что в её времена алтари выглядели посолиднее.
— Весьма скромно, — подтвердила Хранительница мои мысли. — Но огонь есть огонь. А теперь встань ближе, вот так, руки вытяни над пламенем, не бойся.
— Я и не боюсь, просто прикидываю, что соврать врачам в ожоговом, — не удержался от шутки.
— Скажешь, что дерзил Хранительнице, — невозмутимо ответила она и положила ладони поверх моих.
Странно, но жар от конфорок перестал жечь, стёк по пальцам вверх, к запястьям, к локтям, тёплой тяжестью лёг в грудь, и в этот момент она заговорила не по-русски и вообще не по-людски. Слова лились длинно, витиевато, светлые и гулкие, как эхо в соборе. Воздух над плитой задрожал.
— Смотревший правдиво да сможет коснуться, — закончила она уже по-нашему. — Прими службу, Александр… Как там тебя?
— Тихонов.
— Александр Тихонов! Смотри!
По телу от макушки до пят прокатилась тёплая волна, и воздух перед лицом дрогнул, как над костром. Перед глазами прямо поверх шкафчиков кухни всплыли полупрозрачные аккуратные строки, будто кто-то выдохнул их на стекло.
— Ноль, — прочитал я вслух. — Печально.
— Все великие истории с чего-то начинаются, — отрезала она. — Это Система, голос самого Покрова. У каждого народа она своя, но функции одинаковые: считает монеты, держит личину, даёт силу. Твоя Система особая, служебная. Сосредоточься на строках и увидишь больше, отпусти, всё исчезнет.
Я сосредоточился, строки послушно развернулись. Под титулом обнаружилась единственная способность с названием «Покров крепости» и пометкой «первая искра». За следующую ступень Покрова просили двадцать пять монет. Больше никакой информации не завезли.
— Тут уровень и ступень. Это одно и то же? — Я потрогал пальцем воздух там, где висели строки. Палец прошёл насквозь.
— Нет. Уровень защитника растёт от дел, а монетами ты усиливаешь Покров крепости. Система всё видит и помнит, так что старайся не опозориться. — Эльфийка погрозила пальцем куда-то в воздух то ли мне, то ли Системе. — Ещё она будет с тобой говорить, но только коротко и по делу, например, «добыча», «угроза», «рост». Болтливость не входит в число добродетелей Покрова.
В голове, выходит, завёлся вечный табель учёта. Я прикрыл глаза, и строки послушно погасли. Не хватало мне второй Элины Викторовны, только встроенной.
— А что умеет этот Покров крепости? — спросил я.
— Сожми кулак, — велела она с неожиданной серьёзностью.
Я сжал. По пальцам тут же прокатилось тепло, пробирая глубоко, до костей, и кулак вдруг стал ощущаться… надёжным, словно я сменил хлипкий инструмент на добротный, а когда осторожно постучал костяшками по столешнице, звук получился куда солиднее обычного.
— Искра даёт крепость рук и тепло, — пояснила она. — На ступенях выше Покров научит тебя ломать кости тварям и сворачивать им шеи, но пока ты можешь только горячо пожать руку другу и не отморозить себе пальцы, стоя в очереди.
— За двадцать пять монет мне дадут вторую ступень Покрова, — прикинул я вслух.