Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 21)

Продавщица спросила, для учёбы или для учёта. Я ответил, что для учёта, и она одобрительно кивнула: мол, на бумаге сейчас почти ничего не записывают, а зря. Знала бы она, кого я собираюсь записывать.

После обеда Витёк принёс свежие сплетни прямо из лифта: нас с шефиней видели в ресторане, мы там ели омаров и держались за руки. Заодно я узнал о собственной помолвке.

До вечера я работал закупщиком, которым пока ещё числился по штатному расписанию: сводил остатки, ругался с поставщиком крепежа, обещал логистике невозможное.

Между делом заметил, что думаю о листе во внутреннем кармане без прежнего холодка. Решение мы с Наей приняли ещё в понедельник, оставалось дожить до пятницы и произнести его вслух.

Дома пахло так, что желудок проснулся раньше, чем я снял ботинки: бульоном, лавровым листом и чуть-чуть дымком. Ная приоткрыла кухонное окно, «чтобы пар уходил к небу, как положено». С обрядовой стороной готовки я спорить не стал.

Хранительница стояла над кастрюлей с шумовкой наперевес, а в кипятке кувыркались воскресные пельмени. Вскоре они всплыли, распаренные и пухлые, с фаршем, просвечивавшим сквозь тонкое тесто. Гарнизон выглядел готовым к смотру. Ная выловила первый взвод, водрузила сверху ложку белорусской сметаны и сняла пробу с лицом инспектора, принимающего укрепления.

— Держат оборону, — постановила она и пододвинула мне миску. — Ешь, пока горячие. Как прошёл день, Александр? Двор с утра прям гудел о тебе. Зинаида поймала меня у подъезда и поздравила с «жанихом при должности». Я не уточняла, с которым из двух слов она ошиблась.

— День прошёл в звании крупной птицы. — Я аккуратно подцепил пельмень и отправил его в рот. Тесто было упругое, фарш с перцем удался, и на минуту все твари мира показались мне сильно преувеличенной проблемой. — Суббота переезжает от Гоги в паб на набережной. Витёк считает, что событие обязывает, а потому Ленка купила платье.

— Платье — это серьёзно. — Ная села напротив со своей миской. — Значит, и мне понадобится. Ладно, разберёмся.

— Не «разберёмся», а купим. — Решение пришло само и сразу мне понравилось. — Завтра после работы едем в торговый центр. Платье к субботе — это только начало. Тебе нужна своя одежда, а не моя толстовка напрокат. Зима вон впереди, а своих тёплых вещей у тебя, кроме варежек, нет.

— У меня есть платье. — Ная с достоинством расправила рукав толстовки. — Белое.

— Вот именно. — Мы оба прекрасно понимали, как смотрится её белое платье в ноябрьской Перми. — Тебе нужны пуховик или тёплое пальто, свитера, обувь по погоде и что-нибудь для паба. Считай это снаряжением, если так проще.

— Ну-у-у, если снаряжением… — Она взвесила слово и осталась довольна. — Тогда покупаем. Но чур платье выбираю я. Ты давай ешь и говори, а то у тебя лицо человека, который весь день носит в голове тяжёлый разговор.

Иногда мне казалось, что правдивые глаза из нас двоих достались не мне.

— Есть такое, — согласился я и отодвинул миску на палец. — Ная, я в этой войне всерьёз и составил список: снаряжение, бестиарий, деньги, полезные люди. Я не убегу и не перегорю, но дальше у меня одно условие, и оно не обсуждается. Хочешь моей помощи? Делись всей информацией. О рисках, которые могут меня убить, я узнаю от тебя сразу, в тот же час. Не когда ты решишь, что я готов, и не после прошедшей мимо беды.

Ная положила ложку на стол, лицо у неё стало спокойным и далёким. Так, наверное, у них смотрели с крепостных стен на парламентёров.

— Это упрёк?

— Нет. Я хочу знать, во что ввязываюсь. — Я выдержал её взгляд. — У нас общее дело, а в нём от партнёра не прячут риски. Я не требую клятв на крови, а предлагаю простое условие.

— А если новость будет такая, что тебе лучше не знать? — спросила она без вызова, и я немного успокоился. — Есть вести, от которых люди перестают спать.

— От твоего молчания мне спокойнее не станет. — Я пожал плечами. — Ная, я две недели живу в мире, где моя соседка по дивану проспала несколько веков, а её тепло приманивает чудовищ. Худшее уже случилось, неизвестность — единственное, что до сих пор било без промаха.

Ная долго молчала, не притрагиваясь к еде. За окном проехал трамвай, звякнув на стрелке, пельмени тихо остывали, но я не торопил.

— Хранительниц учили другому, — сказала она наконец тише обычного. — Беречь — значит молчать. Мы прятали от народа дурные вести, как прячут нож от ребёнка. Я делала с тобой то же самое и считала это заботой. Правило принимается, Александр, с этого часа. И начну с главного.

— Внимательно слушаю. — Я подобрался.

— В ночь на воскресенье приходил разведчик, малый грызень, тощий и быстрый. Покружил на границе двора, там, где кончается моё тепло. Он пробыл там всего минуту и сразу ушёл. Я почуяла и не разбудила тебя, так как по старому порядку это моя забота. По новому — ошибка, признаю и больше не повторю.

Вот, значит, как? Пока я спал и видел уютные сны, по нашему двору ходила тварь и вынюхивала. Я вытащил телефон и добавил в хронику запись: «Ночь 21→22.11. Разведчик, малый грызень. Граница двора. Ушёл сам».

Потом достал новенькую тетрадь, открыл первую страницу и вывел наверху: «ГРЫЗЕНЬ». Ниже легло всё, что мы знали: быстрый падальщик, боится света в глаза, цена семь-восемь монет. Записанный враг — наполовину учтённый враг.

— И второе, раз уж делимся. — Ная смотрела на мою тетрадь с непонятным выражением, будто я при ней заряжал оружие. — Похоже, его кто-то послал. Скорее всего, за старыми заводами у железной дороги есть прореха. Я тебе про неё не говорила, потому что… порядок был старый. Говорю теперь. Если твари идут оттуда, значит, шов разошёлся.

— Тогда чего мы ждём? — вскинулся я. — Пошли искать её. Сможешь закрыть? Ты же хранительница.

— Сначала её надо найти. Я не чувствую её с такого расстояния, и она должна быть открыта. — Ная вновь повертела в пальцах ложку и положила её строго параллельно краю стола. — В том и беда, Александр: прореха дышит. Открылась — выпустила — закрылась. Закрытая, она молчит, и найти её не может никто, ни тварь, ни я. Мы можем месяц ходить там кругами, топтать тропу ровно по шву и не заметить. Искать надо, но не наскоком.

— Понял, не наскоком. — Я постучал пальцем по тетради. — Тогда начнём с того, что имеем: разведчик приходил в ночь на воскресенье, след старый, но других у нас нет. Собираемся и идём сегодня ночью, не ждать же, пока он вернётся и пересчитает нас.

Ная посмотрела на меня, потом на тетрадь и чуть улыбнулась.

— Доедай гарнизон, защитник, — вздохнула она. — Ночь будет холодная.

Собирались молча: порванная куртка вместо униформы, молоток за пояс, топорик, перчатки, брелок-фонарик. Ная благословила лезвие прямо в прихожей, и рыжий отсвет лёг на сталь привычно, будто перчатка на руку.

Телефон с полным зарядом отправился во внутренний карман поближе к телу, чтобы батарея не сдохла на морозе. Хм, а ведь я таким же жестом спрятал лист с предложением Элины Викторовны. Две мои новые жизни обзавелись одинаковыми привычками.

Вышли в половине двенадцатого. Ночь стояла ясная, звонкая, морозная до скрипа. У первого угла Ная тихо сказала: «За нами идут от второго подъезда».

Я не обернулся, успел сдержаться. Перешёл на другую сторону, к витрине закрытой аптеки, и в отражении поймал знакомый силуэт: пуховик, походка вразвалку, руки в карманах. Петрович. Дистанция метров сорок, взгляд куда угодно, только не на нас.

— Твою ж мать! — сказал я одними губами. — Дозор увязался.

— Он ходит за нами не первый раз, — так же тихо отозвалась Ная. — Дважды я чуяла его у гаражей, но издалека, по ветру. Сегодня он ближе. Он не враг, Александр, но он считает наш двор своим делом. С ним поговорим позже.

— Согласен, — сказал я. — Сегодня уходим. Увидит, куда мы идём, — начнёт отговаривать. Да ещё тварь на него выйдет.

Уходить огородами от собственного соседа — упражнение, не предусмотренное ни одной должностной инструкцией. Мы свернули в проходной двор за «Пятёрочкой», нырнули между гаражами, пересекли тёмный детский сад по диагонали.

Ная перетекла через заборчик легко и бесшумно. Я перевалился следом с грацией мешка картошки, и эльфийка придержала меня за рукав, не дав загреметь. Мы замерли в нише у трансформаторной будки плечом к плечу, дыша в шарфы.

Через полминуты мимо прошёл Петрович. Он больше не изображал вечернюю прогулку, шёл быстро, растерянно вертя головой, и под фонарём я разглядел, что он всерьёз встревожен. Дойдя до перекрёстка, он постоял, зло сплюнул и двинулся обратно к дому.

— Он за нас боится, — шепнула Ная мне в плечо. — Старый солдат смотрит на молодых дураков и боится.

— Дураков? — переспросил я.

— Ага. Тех, что добровольно выходят холодной ночью навстречу опасным тварям, и всё ради крыши над головой. — Она помолчала, задумавшись о своём. — У людей есть слово для такого?

— Есть. Ипотека, — подсказал я.

Она беззвучно засмеялась мне в рукав. Но смешного тут было от силы половина: этими ночами я и правда зарабатывал на будущее жильё, просто взносы принимали молотком.

След разведчика за гаражами у теплотрассы отыскала Ная. Для меня это были обычные собачьи следы, каких вокруг сотни. Эльфийка присела над цепочкой, повела ладонью над отпечатком и покачала головой.

— Он! Лапа узкая, шаг рваный. И холод под следом — снег внутри спёкся. След старый. Пойдём по нему, но не жди многого, он петляет.