Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 12)

Я спросил, как она это чует. Ная даже глаз не открыла.

— Торг пахнет мёдом, железом и жадностью, а хороший торг ещё и совестью.

Оставалось надеяться, что нас приведут именно к хорошему торгу.

Последний раз я бывал здесь аж лет пять назад, покупал резиновые сапоги родителям на дачу. А в детстве мама возила меня сюда каждый август за одеждой к школе. До сих пор помню, как стоял на картонке в проходе между контейнерами, втягивал живот и примерял штаны «на вырост». Продавщица держала занавеску из клеёнки, приговаривала, что мальчику самое то. Штаны потом носились три года, из которых впору были от силы один.

Картонка, кстати, никуда не делась. Вон она, родная, у примерочной с той же клеёнкой. Будто её постелили двадцать лет назад и с тех пор не меняли. Облезлая арка «Центральный вещевой» тоже стояла на месте, пахло всё тем же шашлыком. Только теперь среди торговцев и покупателей я различал тех, кого в детстве принимал за обычных людей.

Тётка в пуховике торговала носками, а через проход гоблинша в трёх платках предлагала шали. Стоило тётке отойти, как соседка уже отвечала за неё покупателю. Орки-грузчики катили тележки от ржавой «газели», наколки на серых ручищах были самые обычные, армейские. У точки «Ремонт обуви. Заточка ножей» стояла очередь из двоих людей и деда-гнома. Никто ни от кого не прятался, торговали вперемешку. Я наверняка и сапоги тогда купил у кого-нибудь ушастого, просто не знал об этом.

В следующем ряду продавали травы и мёд. За прилавком, заставленным банками и завешанным пучками, сидела травница с зелёным отливом кожи. Ная выбрала три пучка и назвала их незнакомыми словами.

Травница отвесила травы, добавила от себя ещё один сбор, «деве твоей для рук, на мазь», и взяла с меня триста рублей. На банках под чертой мелом стояли совсем другие цифры.

— Смотри на ценники, — вполголоса сказала Ная.

Я посмотрел. Обычные картонки, носки сотня, шаль восемьсот. Но ниже рублёвой цены шла короткая косая черта, а под ней другая цифра. У шалей двойка. У банок с соленьями у бабки в конце ряда единица.

— Это… — Я ткнул пальцем в косую черту.

— Цена в монетах для своих. — Ная кивнула на соленья. — У этой, кстати, огурцы с наговором, никогда не плесневеют и от простуды помогают. Возьмём банку? Наговор добрый, я проверила.

Из бокового ряда пахло сдобой. В контейнере без вывески работала пекарня. У окошка ждали две гоблинши, дед-гном и орк с бидоном. На противне остывали плоские золотые лепёшки, смазанные по краям мёдом. Ная увидела их и остановилась.

Купили четыре. Одну Ная тут же вынула из пакета, осторожно откусила с краешка и замерла, держа у губ.

— Почти как дома, — сказала она наконец. — Почти.

Я не стал расспрашивать. Пакет с лепёшками она забрала у меня и понесла сама, придерживая снизу, чтобы не поломались.

У крайнего павильона меня окликнул знакомый гоблинёнок. Сегодня он торговал брелоками здесь, за фанерным прилавком, разложив по рядам свою светящуюся ерунду.

— Дядь, фонарик как, живой?

Я достал ключи и мигнул ему фонариком. Пацан приосанился, а я спрятал брелок обратно. Рассказать бы ему, кого эта штука ночью спасла.

На столбе висели объявления, под ними колыхалась бахрома отрывных номерков. Ремонт стиралок, грузоперевозки, «сниму порчу, верну мужа». Одних специалистов по порче я насчитал пятерых. Ная проследила мой взгляд и кивнула на четвёртую бумажку, самую блёклую.

— Вот эта работает.

— С чего ты взяла? — На мой взгляд, бумажка ничем не отличалась от соседних.

— Номерки целые. — Ная уже шла дальше. — Кому надо, тот номер и так знает.

Я всё-таки оглянулся. Ни имени, ни фамилии, только обещание снять порчу и телефон.

У ворот на пластиковом стуле сидел орк в форменном бушлате. Стул под ним держался на честном слове. Охранник решал кроссворд и, когда мы проходили, спросил, не поднимая головы:

— Холодное оружие, шесть букв, на конце «т».

— Кастет, — сказал я раньше, чем успел подумать.

— Годится, — обрадовался охранник.

Он вписал слово, шевеля губами, и глянул на меня с одобрением. Ная рядом фыркнула в воротник.

Нужная лавка пряталась в дальнем ряду, в полуподвале. Над входом висела вывеска «Ломбард „Самородок“. Скупка. Оценка». Мы вошли под звон колокольчика. В витрине под стеклом лежали золотые цепи вперемешку с телефонами, а в углу отдельно стояла гармонь. За прилавком поднял голову кряжистый мужик с бородой лопатой. Личина у него оказалась добротная, но борода, ей-богу, в обоих обликах росла одна и та же.

— Чем могу помочь? — спросил он, вперившись в нас поверх очков.

Я вынул из кармана одну монету, Ная взяла её и молча положила перед гномом узором вверх.

Борис Карлович Бромм, как значилось на табличке, тут же накрыл монету ладонью и зыркнул на дверь. Щёлкнул тумблером под прилавком, после чего жестом пригласил Задняя комнатка оказалась тесной и уютной. Хозяин завесил стены семейными фотографиями. Я разглядывал ветеранов и молодожёнов, потом детей в матросках на фоне ковра и добрался наконец до деда в кольчуге. Его портрет висел выше всех, написан был маслом, и рама у него была побогаче.

— Мой дед, основатель дела, — с гордостью пояснил Борис Карлович и выдвинул нам стулья. — Присаживайтесь, сейчас чаю налью. У нас без него не торгуют.

В углу пыхтел дровяной самовар с медалями на боку. Гном разлил чай по гранёным стаканам в потёртых подстаканниках. Я выложил остальные монеты на конторку рядом со счётами. Костяшки на них затёрлись до блеска, а чуть дальше стояли весы с незнакомыми гирьками. Я ещё прикидывал, в унциях тут считают или в какой-нибудь гномьей мере, а Борис Карлович уже придвинул лампу и достал лупу часовщика.

Монеты он брал по одной и подолгу разглядывал через неё узор. Потом взвешивал каждую на ладони. Одну поднёс ко рту и прикусил, совершенно серьёзно. Я-то думал, так делают только в кино.

— Как вас величать, молодой человек? — Второй кругляш он отложил к проверенным, а третий пока придержал пальцем.

— Александр. — Я всё ещё поглядывал на ту монету, которую он только что прикусил.

— Хорошее имя, крепкое. Оборонное. — Он взял следующую монету. — А я, стало быть, Борис Карлович, для хороших клиентов просто Карлыч.

— Свежак, — сказал он наконец и прищурился на меня. — Морозный узор живой, максимум недельный. Нынче все старьё несут, из кубышек, тусклое, а тут свежак. Интере-е-есный вы клиент, Александр.

Намёк я понял, но рассказывать про гаражи не собирался. Отпил чаю и промолчал. Ная рядом невозмутимо грела ладони о стакан. Борис Карлович ещё немного подождал, потом отложил лупу.

— Полторы тысячи за штуку, — сказал он, пожевав губами.

— Две, — отрубил я. — За свежесть.

Борода дрогнула. Гном покосился на монеты, снова на меня. То ли возмутился, то ли обрадовался, что наконец начался торг.

— Тысяча семьсот, и я забываю спросить, откуда у нового человека…

— Две, — упёрся я, — и вам не придётся ничего забывать.

Я старался держать лицо, хотя внутри всё подобралось. С поставщиками за семь лет чего только не бывало, но с гномом я торговался впервые. Вдруг он и вправду обиделся? Уступать всё равно не собирался, иначе зачем было просить две тысячи.

Ная спокойно пила чай, пока мы молча смотрели друг на друга. Секунд пять прошло, прежде чем Карлыч крякнул и хлопнул ладонью по столу. Я невольно вздрогнул.

— По рукам! Слово — металл. — Он сгрёб монеты к себе. — Шестнадцать тысяч. Заходите ещё, Александр, свежак я всегда беру. Только больше двух десятков за раз не приносите. Возьму-то я и больше, да потом начнут спрашивать, где вы столько добыли. И меня заодно дёргать. А мне это зачем?

Предупреждение я запомнил, а выяснять, кого здесь опасается гном, не стал. Сначала бы получить деньги.

Карлыч повернулся к чёрному сейфу размером с холодильник. На вид эта махина была старше нас обоих, вместе взятых. Гном отсчитал три пятитысячных и тысячу. Я проверил сумму, сложил хрустящие купюры в кошелёк и не удержался от улыбки. После костяных счётов, самовара с медалями и деда в кольчуге бумажные рубли казались здесь чужими. Хотя меня самого шестнадцать тысяч вполне устраивали.

Уже провожая нас, у самой занавески, Карлыч задержал взгляд на Нае и поклонился ей чуть ниже, чем кланяются просто спутнице клиента.

— Барышне моё глубочайшее почтение, — сказал он и открыл дверь.

— Что значит «почтение»? — спросил я уже на улице.

— То и значит. — Ная выглядела определённо довольной. — Вежливый гном, старой школы. Вот что значит порода!

Ответ не объяснял ничего, и её это полностью устраивало.

На рынке мы задержались ещё на час. Раз уж деньги появились, хотелось сразу купить всё, до чего раньше не доходили руки. Куртка, брезентовая «горка» с подстёжкой, обошлась в две с половиной тысячи. У точильщика нашёлся туристический топорик, и дед, приняв деньги, наточил его на совесть, не спрашивая зачем. Нае я купил варежки. Она выбрала с оленями, долго рассматривала узор и выглядела довольной, как ребёнок на ярмарке. А от пуховика отказалась наотрез.

— Дом важнее. Копим на топор.

— Так топор же уже купили. — Я приподнял пакет с покупками.

— Значит, копим на второй.

Бабка завернула банку заговорённых огурцов в газету и отсчитала сдачу почти на ощупь. Всё поглядывала на Наю, будто пыталась что-то вспомнить.

— Светлая у тебя спутница, — сказала она мне вместо «до свидания». — Береги её, такие редко появляются, а уходят быстро.