Евгений Лем – Инвариант: Севастопольская лихорадка (страница 9)

Артемий не ответил.

– Самое трудное – остановиться, – сказал он спустя минуту. – Когда кровь начинает петь, ты должен приказать ей молчать.

– А если не получится?

– Тогда ты будешь убивать тех, кого не собирался.

Слова повисли в воздухе.

Номин опустил взгляд на свои руки. Когти медленно втянулись. Клыки исчезли.

– Почему ты меня учишь? – спросил он.

– Потому что ты можешь научиться.

– Это не ответ.

– Другого не будет.

Номин вдруг понял.

Артемий не просто старше. Он другой. В нём не было напряжения. Не было страха срыва. Его сила не рвалась наружу. Она была подчинена.

И это пугало сильнее, чем полная трансформация.

– Ты давно такой? – тихо спросил Номин.

– Достаточно давно.

Номин кивнул. Впервые он почувствовал не соперничество. Ученичество. И это ощущение оказалось неожиданно тяжёлым.

Когда они вернулись к бастиону, солнце уже поднялось. Во дворе госпиталя Люсия развешивала простыни. Номин двигался иначе – чуть увереннее, чуть тише. Он чувствовал тело по-новому. Она заметила это сразу.

– Вы сегодня странно спокойны, – сказала она.

– Я тренировался, – ответил он.

– Стрелять?

Он посмотрел на Артемия, который задержался у ворот.

– Почти.

Она не поняла, но улыбнулась. Артемий наблюдал издалека. Он знал, что сделал шаг, который нельзя отменить. Он дал Номину инструмент. Но вместе с инструментом он дал ему выбор. И если Номин однажды решит использовать силу иначе – остановить его будет трудно. Даже ему. И это была первая трещина в их невидимом союзе.

В госпитале было тихо только по недоразумению. Тишина возникала не потому, что никто не страдал, а потому, что страдали уже без сил.

Люсия сидела за столом у окна и штопала порванный рукав чьей-то гимнастёрки. Свет падал на её волосы мягко, почти домашне. Если бы не глухой рокот орудий вдалеке, можно было бы решить, что это обычный вечер в мирном доме.

Дверь приоткрылась.

– Можно? – спросил Номин.

– Если принесли чай – можно. Если новые раны – нельзя, – ответила она, не поднимая глаз.

– Тогда я с чаем.

Он поставил кружку перед ней.

– Вы не обязаны это делать, – сказала она.

– А я не делаю это по обязанности.

Она улыбнулась. В его присутствии улыбка приходила легче. С ним было просто. Он не усложнял мир, не заглядывал за слова.

– Вы когда-нибудь думали, что будет потом? – спросил он, присев на край стола.

– После войны?

– Да.

Она отложила иглу.

– Я думаю об этом каждую ночь. И каждое утро забываю.

– Почему?

– Потому что слишком много людей не доживут до «потом».

Он посмотрел на неё внимательно.

– А вы должны.

– Почему это?

– Потому что вы живёте так, будто это последний день. А это… неправильно.

– Неправильно – жить? – она тихо засмеялась.

– Неправильно – не рассчитывать на будущее.

Она вдруг стала серьёзной.

– А вы рассчитываете?

Номин хотел ответить уверенно, но пауза вышла длиннее.

– Я… стараюсь.

Она смотрела на него так, будто видела за этим «стараюсь» нечто большее – страх, который он тщательно прятал.

– Вы хороший человек, Номин.

Он покачал головой.

– Это вы так думаете.

– А вы – нет?

Он усмехнулся.

– Я не всегда уверен, кем я становлюсь ночью.

Она не поняла буквального смысла, но почувствовала оттенок.

– Тогда оставайтесь собой днём, – сказала она мягко.

Он протянул руку – будто хотел коснуться её пальцев, но не решился.

– Я постараюсь.

Позже в тот же вечер Люсия вышла во двор. Луна ещё не взошла, но воздух уже был прозрачным и холодным.

Артемий стоял у стены, глядя на море.

– Вы избегаете света, – сказала она, подходя.

– Свет многое показывает.