Евгений Лем – Инвариант: Севастопольская лихорадка (страница 5)
– Это был не бег.
Номин не ответил.
Артемий наблюдал за ними. За её сосредоточенностью. За тем, как Номин старается не морщиться от боли. В этом было что-то болезненно человеческое. И потому – хрупкое. Он сунул руку в карман. Пальцы коснулись холодного металла фляги. Он подержал их там секунду. Потом убрал. Не открыл.
Позднее, когда шум стих, Номин сел на ступени у входа.
– Ты слышал, как он говорил о преданиях? – спросил он.
– Слышал.
– Если он начнёт копать…
– Он начнёт.
Номин провёл рукой по волосам.
– Я думал, что это только родовое. Наше. Закрытое.
Он посмотрел на Артемия внимательно.
– Ты не из моего рода. Но ты лучше. Откуда ты?
– Лучше – не значит правильнее.
– Научи меня, – сказал Номин неожиданно.
В воздухе повисла пауза.
– Чему?
– Этому, – он коротко кивнул. – Чтобы не терять себя.
Артемий посмотрел на него. Молодой. Сильный. Гордость ещё не вытравлена войной. Можно ли передать контроль, не передавая проклятие?
– Это не быстро, – сказал он наконец.
– Мне некуда спешить, – ответил Номин.
Артемий чуть заметно усмехнулся.
– Ошибаешься.
Фляга в кармане была всё ещё полной. Он не притронулся к ней. Но пальцы снова легли на холодный металл. Просто чтобы помнить: она здесь. На всякий случай.
Поздний вечер. Госпиталь на несколько часов притих. С моря тянет прохладой. Люсия вышла к колодцу во дворе – вымыть руки и просто постоять в тишине.
Номин сидит на перевёрнутом ящике, держит кружку с водой.
– Вам нельзя так долго стоять, – говорит он. – Вы устали.
– Всем нельзя, – отвечает она. – Но все стоят.
Он улыбается. Его улыбка открытая, почти мальчишеская.
– Если война закончится, я уеду на юг, – говорит он неожиданно. – Там тёплый ветер и лошади не боятся выстрелов.
– И что вы там будете делать?
– Жить.
Он произносит это просто. Без философии.
Она смотрит на него чуть внимательнее.
– Вы говорите так, будто это редкость.
– Это и есть редкость, – отвечает он.
Он не флиртует. Он просто рядом. Тепло рядом.
С другого конца двора Артемий наблюдает. Не скрытно – просто не вмешиваясь.
Люсия замечает его.
– Вы тоже хотите на юг, Артемий? – спрашивает она.
– Я был там, – отвечает он.
– И?
– Там такие же люди.
Номин тихо усмехается.
– Он всё портит, – говорит он ей полушёпотом.
Она улыбается. В этом смехе уже есть лёгкая линия напряжения – два разных способа быть мужчиной.
В штабе генерал открыл тетрадь. На первой странице он аккуратно написал:
«О наблюдаемых аномалиях выживаемости и физической устойчивости в условиях ночного боя».
Чернила впитывались медленно. Он не спешил. Он никогда не спешил. Внизу страницы он добавил два имени. И поставил маленькую отметку на полях. Будто это было начало списка.
Артемий в это время стоял у окна казармы и смотрел, как над городом поднимается пыль. Он знал: война заканчивается. Но наблюдение – только начинается. И это беспокоило его куда сильнее.
Глава IV. Температура тела
Утро в госпитале начиналось не со света, а с запаха. Уксус, хлорная известь, мокрая шерсть шинелей, человеческая усталость – всё это смешивалось в плотный воздух, который не выветривался даже при настежь открытых окнах. Севастополь дышал порохом, госпиталь – болью.
Номин сидел на краю койки, спустив ноги. Он не любил лежать. Лежать значило быть слабым, а слабость в нём вызывала раздражение – не на других, а на себя.
– Вы должны ещё день провести в покое, – сказала Люсия, раскладывая инструменты на столике.
– Я в покое, – ответил он. – Я просто сижу.
– Сидение – это не покой. Это подготовка к тому, чтобы встать.
Он улыбнулся.
– А если я не собираюсь вставать?
– Тогда я прикажу.
Она сказала это без улыбки, и оттого вышло серьёзно.
Номин снял рубаху. Рана на боку, полученная в ночной вылазке, выглядела странно. Слишком аккуратно. Края стянулись так, будто прошло не двое суток, а неделя.
Люсия наклонилась ближе. Свет лампы скользнул по его коже.
– Вы быстро заживаете, – произнесла она тихо.
– Мне говорили, что я живучий.
– Живучесть и это – разные вещи.
Он посмотрел на неё. Прямо. Без насмешки.