Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 8)

«Третье. Кто-то вклеил одну страницу. Тогда видна была бы клеевая линия. Её нет».

«Четвёртое. Кто-то стёр и переписал. Посмотреть под увеличительным стеклом».

Он достал из верхнего ящика стола увеличительное стекло — подарок Петерсена на пятидесятилетие, хороший немецкий цейсс, трофейный, — и поднёс к странице.

Бумага была чистая. Никаких следов стирания. Волокна не нарушены. Никаких микроскопических складок, которые остаются после резинки, даже самой мягкой. Слово «красное» ложилось на бумагу так же ровно, как и слова вокруг него. Оно было написано — не вставлено, не переписано. Написано в один приём, в том же темпе, что и остальная запись, тем же карандашом, под тем же нажимом.

Хейз отложил стекло.

Допил бурбон.

Потом, очень медленно, дописал пятую гипотезу, самую короткую:

«Пятое. Случилось что-то, чего я не понимаю».

Он посмотрел на этот пятый пункт. Обвёл его в рамку.

Подумал — и поставил рядом с рамкой маленькую галочку. Не потому, что поверил. А потому, что он был полицейским, и у полицейских есть правило: из двух объяснений выбирай то, которое тяжелее. Дело, которое расследуешь с простой версии, почти всегда раскрывается плохо. Дело, которое расследуешь с самой трудной, — раскрывается хорошо или не раскрывается вовсе.

Он сидел ещё долго. Смотрел в окно на Западную семьдесят вторую, на огни машин, на освещённое окно напротив, где чья-то женщина гладила чью-то мужскую рубашку, и гладила медленно, как гладят перед важным днём. Потом закрыл блокнот, выпил стакан воды и лёг спать.

Ему снились платья. Много разных платьев, висящих в длинном коридоре на вешалках, и в этом коридоре он шёл от одного к другому и пытался вспомнить — какое было. Все они были разного цвета. Зелёное, красное, синее, чёрное, серое, цвета старой бронзы. Он шёл и не мог выбрать.

Проснулся в полтретьего ночи в холодном поту и больше не заснул до утра.

* * *

Утром, в четверть восьмого, он был в участке. На его столе лежала короткая записка от Петерсена: «Арти, баллистика подтвердила — двадцать второй. Сверили с базой. Такого оружия у нас за последние пять лет не было. Скорее всего — импорт. Пит».

Импорт. Это было интересно. Двадцать второй калибр — женский, компактный, удобный для сумочки. Но импортный — уже не случайный, не купленный у шурина из-под полы. Такие пистолеты привозили с собой люди, которые готовились.

Хейз налил себе кофе из кофеварки в углу отдела — кофе был старый, со вчерашнего дня, но горячий, — сел за стол и открыл папку «Кослоу, Дэниел. Убийство. Дело номер 4417/54».

В папке он сложил всё, что уже имел: рапорт о выезде, фотографии с места преступления, отчёт Марковича, показания Донована, записанные по второму разу со словом «красное», показания вдовы, показания Блэкмена. Фотографию из Берна и записку с фразой «но это не она» он из папки убрал. Положил в личный сейф, в железный кубик под столом, который отпирался ключом, висевшим у него на цепочке с крестиком, оставшимся от Кэтрин.

В восемь пятнадцать в отдел пришёл Хартман.

Лейтенант Сайрус Хартман был человек лет пятидесяти пяти, высокий, широкий в плечах, с седыми, зачёсанными назад волосами и с тем особым оттенком лица, который бывает у людей, долго живших у моря — хотя Хартман, насколько Хейз знал, у моря никогда не жил. Ирландского происхождения по матери, немецкого по отцу. Служил в полиции Нью-Йорка двадцать восемь лет. В отделе убийств — последние девять. Хейз работал под ним с пятьдесят первого и относился к нему с тем ровным уважением, которое бывает между двумя профессионалами, не питающими друг к другу ни особой симпатии, ни особой вражды.

Хартман остановился у стола Хейза.

— Артур. Что по «Алгонкину»?

— Двадцать второй калибр. Импортный. Двое в номере — стрелок и ещё кто-то. Стрелок ниже, около ста семидесяти пяти. Сообщник — выше, около ста девяноста. Портье их видел, но не обоих. У Кослоу был секретный сейф — там нашли любопытные материалы.

— Какие?

Хейз на долю секунды замедлил дыхание. Не задержал — он знал, что задержка дыхания видна опытному человеку, а Хартман был опытный. Он просто немного снизил темп.

— Деловые бумаги. По «Юнион Карбайд». Кослоу, по-видимому, готовил сделку — возможно, с европейским капиталом. Его вдова это подтверждает. И партнёр — Блэкмен — тоже.

— Европейский капитал, — повторил Хартман.

— Да.

— Арти, с европейским капиталом — поаккуратнее. Напомни мне сегодня после обеда — я свяжусь с ребятами из ФБР. Если там Европа и большие деньги — у них может быть свой интерес.

— Хорошо.

Хартман постоял ещё секунду. Посмотрел на Хейза своими светло-серыми глазами — умными, ровными, без любопытства.

— Арти.

— Да, Сай.

— Ты хорошо спал?

Хейз поднял брови.

— Нормально.

— У тебя лицо, как у человека, который не спал.

— Ну, значит, не очень хорошо.

— Старайся. По этому делу надо мыслить чётко.

Он ушёл. Хейз сидел ещё минуту, глядя ему вслед.

Потом, не совсем понимая почему, написал в личный блокнот — в тот самый, потайной, в подкладке пиджака, — одну строчку:

«Хартман спросил, как я спал».

А ниже: «Хартман никогда не спрашивает, как я сплю».

* * *

В десять утра он поехал по адресу Дэвида Райана.

Райан был бухгалтером Кослоу. Это Хейз узнал из папки в офисе Кослоу, которую вчера не смотрел, но о которой помнил. В ящике секретарши, рядом с сейфом, лежала картотека — обычная деревянная коробка с карточками контактов. Хейз попросил её в тот же день, через Блэкмена, и получил ксерокопию. Сейчас эта ксерокопия лежала у него в папке.

Райан, Дэвид П. Бухгалтер-ревизор. Работал с Кослоу с пятьдесят второго года. Адрес — Восточная восемьдесят девятая, 434, квартира 3Б. Телефон домашний — «Мюррей-Хилл» семь-ноль-два-семь-семь. Семейное положение — холост. Возраст — по картотеке, сорок один год.

Хейз позвонил ему вчера поздно вечером из участка — никто не взял трубку. Позвонил сегодня утром — то же самое. Это могло ничего не значить: Райан мог уехать, мог быть в клиенте, мог быть у женщины. Но это могло значить и другое, и Хейз, который вчера ещё в сейфе Кослоу нашёл записку про женщину в зелёном, которая «не она», предпочитал сейчас проверять подобные вещи лично и быстро.

Восточная восемьдесят девятая, четыреста тридцать четыре, — это был кирпичный дом в Йорквилле, районе, где ещё жили старые немцы, приехавшие в двадцатых, и где на вывесках магазинов читались готические шрифты. Дом был шестиэтажный, с пожарной лестницей по фасаду. У подъезда стоял лавровый горшок — засохший.

Хейз вошёл. Вестибюль узкий, с почтовыми ящиками по левой стене. Он посмотрел на ящик 3Б.

На ящике была табличка.

На табличке было написано: «M. и L. Шнайдеры».

Хейз посмотрел на табличку. Потом посмотрел на ящик 3А. На нём было написано: «Р. Голдстайн». Ящик 3В — «Б. Фарелли». Ящик 2Б — «К. Томпсон». Все таблички были разные, разного возраста, с разным почерком. Не новенькие, не недавно заменённые. Табличка 3Б была не новее соседних — бумажка внутри жёлтая, шрифт машинописный, чуть выцветший по краям.

Хейз стоял. Чувствовал, как у него снова, как вчера у стойки Донована, начинает подниматься то особое холодное чувство в животе, которое он в последний раз ощущал на фронте, во Франции, зимой сорок четвёртого, когда однажды ночью выяснилось, что немцы обошли их взвод с фланга.

Он поднялся на третий этаж.

Дверь 3Б была дубовая, тёмная, с глазком. Он позвонил. За дверью послышались шаги. Дверь приоткрылась на цепочке. В щель показалось женское лицо — пожилая немка, лет шестидесяти, с седыми волосами, гладко зачёсанными назад, и с тем выражением вежливой настороженности, которое у иммигрантов появляется раньше усталости.

— Ja?

— Добрый день, мэм. Детектив Хейз, полиция Нью-Йорка. Я разыскиваю мистера Дэвида Райана. По моим сведениям, он живёт в этой квартире.

Женщина посмотрела на него очень спокойно.

— Herr Райан?

— Да, мэм.

— Здесь таких нет. Здесь живём мы — я и мой муж Макс. Мы живём здесь с сорок шестого года.

— Простите, мэм. Какого года?

— С ноября сорок шестого.

Хейз медленно кивнул.