Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 6)

С тех пор прошло шесть лет. Бакалейный родственник умер через год после их приезда. Отец сначала работал в порту, потом сторожем, потом, с пятьдесят второго, — швейцаром в «Пьере». По-английски он говорил с тяжёлым акцентом, но грамотно. По-русски они с Софьей говорили дома, и только между собой, и только тогда, когда никого не было рядом.

Отец был человеком одной привычки. Каждое воскресенье, в семь утра, он шёл в русскую церковь на Второй авеню — не молиться (он не верил с восемнадцатого года), а постоять у колонны и послушать. Он говорил Софье: «Соня, я хожу туда, потому что это единственное место в этом городе, где меня узнают по походке».

Софья думала об отце, допивая чай. Она думала, не слишком ли редко она стала заходить к нему в его комнату по вечерам. В последние месяцы он как будто начал уставать. Не от работы — он был крепок, несмотря на возраст, — а от чего-то другого, от какой-то внутренней тяжести, которой раньше не было. Может быть, от мысли, что жить осталось меньше, чем прожито, и что жить осталось здесь, а не там.

Она решила, что сегодня вечером зайдёт. Принесёт пирогов.

Допила чай, собрала термос и бутербродную бумагу, вернулась в отдел.

* * *

Пожилой японец вошёл в два часа пятнадцать минут пополудни. Софья это запомнила точно, потому что как раз в этот момент посмотрела на часы — большие, на стене, с медным маятником — и подумала, что её смена заканчивается через три часа.

Он был невысок, сухощав, с короткими совершенно седыми волосами. Лицо узкое, с тонкими морщинами вокруг глаз, выдающее возраст — может, семьдесят, может, и больше. Одет он был в тёмно-серое пальто хорошего, но изношенного покроя и в круглые очки в стальной оправе. В руках держал чёрную кожаную папку — не портфель, а именно папку, плоскую, на ремешках, потёртую по углам.

Он поклонился, входя, — не глубоким японским поклоном, а небольшим наклоном головы, каким кланяются европейские старые джентльмены. Потом подошёл к столу Софьи.

— Добрый день. Мисс Ленская?

По-английски он говорил правильно, почти без акцента — с той особой, слишком тщательной правильностью, которая выдаёт человека, выучившего язык уже взрослым и никогда с тех пор не позволявшего себе неточности.

— Да. Чем могу помочь?

— Я пришёл оставить у вас на хранение вот это.

Он положил папку на её стол. Папка легла беззвучно. Софья посмотрела сначала на папку, потом на него.

— Сэр, я должна объяснить. Мы принимаем только материалы, которые проходят через совет по пополнению коллекции. Если вы хотите передать рукопись, вам нужно сначала обратиться к главному хранителю. Его кабинет на третьем этаже, я могу дать вам форму—

— Я не передаю библиотеке. Я прошу сохранить лично вас.

Софья замолчала.

— Я не могу, — сказала она наконец. — Я работаю здесь. Я не могу принимать личные вещи посетителей.

Японец улыбнулся. Улыбка у него была странная — мягкая, слегка грустная, без той нервной приветливости, с какой обычно улыбаются просители.

— Мисс Ленская. Я не прошу вас что-либо делать. Я прошу вас принять. Просто положите в ваш шкаф и забудьте. Я не потребую назад. Никто другой не придёт за этим. Папка теперь ваша.

— Сэр, я не могу.

— Вы можете.

Он сказал это так тихо и так уверенно, что Софья почувствовала, как у неё на секунду кольнуло в груди — неприятно, холодно. Она посмотрела на него внимательнее. Глаза у японца были тёмные, спокойные. В них не было ни угрозы, ни безумия. В них было терпение — такое, какое бывает у людей, приготовившихся к долгому ожиданию.

— Что в ней?

— Бумаги.

— Чьи?

— Мои.

— Зачем вы отдаёте их мне?

— Потому что вам можно доверять.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю достаточно.

Софья помолчала. Она думала позвать Гаррисона — старшего хранителя, который сидел этажом ниже и справился бы с любым странным посетителем одним движением брови. Но что-то её остановило. Не страх — страха не было. Скорее любопытство. Или то особенное ощущение, которое бывает у людей, выросших в нескольких странах сразу: ощущение, что ты уже видел эту сцену, только не помнишь где.

— Хорошо, — сказала она. — Я возьму. Но одно условие. Я не буду её открывать.

— Прекрасно.

— Никогда.

Он улыбнулся снова, и на этот раз в его улыбке промелькнула тень — быстрая, как пролетающая птица.

— Откройте, когда увидите, что дождь идёт вверх.

Софья посмотрела на него. Она думала, что ослышалась.

— Простите?

— Дождь, — повторил он, — пойдёт вверх. Вы это увидите. Тогда — откройте.

— Сэр, — сказала Софья медленно, — дождь идёт вниз.

— Обычно. Да.

Он снова поклонился — коротко, как вначале.

— Благодарю вас, Софья Владимировна.

И пошёл к двери.

Он был уже у самого выхода, когда Софья поняла, что её только что назвали по отчеству. По-русски. Правильно. С ударением не на «вла», а на «ди», как произносил отец.

Она никому в этой библиотеке не говорила своего отчества. Оно не было записано ни в табеле, ни на её карточке. Для всех она была «мисс Ленская» или «Софи». Только отец дома звал её «Сонечкой» или, когда был чем-то недоволен, — «Софья Владимировна».

— Подождите! — сказала она.

Но японец уже вышел. Дверь за ним закрылась мягко, без щелчка.

Софья прошла через комнату, открыла дверь, выглянула в коридор.

Коридор был пуст. Ни справа, ни слева — никого. Мраморный пол, высокие двери других отделов, тишина. Лестница далеко, до неё он не успел бы дойти за те секунды, что она стояла.

Она постояла минуту, потом вернулась к столу.

Папка лежала, где он её оставил — чёрная, на ремешках, слегка потёртая.

Софья посмотрела на неё. Сердце у неё билось чаще, чем положено.

Она взяла папку — та оказалась тяжелее, чем выглядела, — и, не открывая, отнесла в служебный шкаф, где хранились её пальто и старые каталожные карточки, которые она не успевала разобрать. Положила папку в самый низ, под стопку карточек. Закрыла дверцу. Защёлкнула замок.

Вернулась к своему столу. Села.

Руки у неё дрожали.

Она посмотрела на лампу под зелёным абажуром. На подставку с ручками. На журнал поступлений, раскрытый на той же странице, на которой он был утром.

«Соня, — сказала она себе про себя, — не сходи с ума. Он прочитал твоё имя где-то. Отец как-то произнёс его случайно. Может, он знал русских в Харбине. Может, кто угодно мог знать. Мир маленький».

Мир был маленький. Она это знала.

Но она также знала — той особой внутренней точностью, которая была у неё, как у отца, от какого-то старого офицерского инстинкта, — что человек, только что вышедший из её кабинета, не прочитал её имя случайно.

Она взяла ручку и попыталась вернуться к каталогизации. Строчки на карточках не ложились. Почерк плыл. Через пятнадцать минут она отложила ручку.

«Дождь пойдёт вверх».

Она повторила это вслух, очень тихо, по-английски. Потом — по-русски. Потом — и там, и там — это прозвучало одинаково абсурдно.

И всё-таки в этих словах было что-то, от чего ей стало не по себе. Как будто она уже когда-то их слышала. Не от японца. Не сегодня. Когда-то раньше.