Евгений Коломеец – Измена (страница 6)

Такие же. Точно такие же.

Матросова схватила рамку, поднесла к глазам. Пальцы её дрожали, дыхание перехватило. Она бросила рамку на кровать, сбегала за своим телефоном, вернулась, щёлкнула камерой, приблизила изображение на экране. Она увеличила картинку до предела, пока пиксели не распались на цветные квадраты, но серьги были видны четко — те самые, круглая форма, зеленые камни.

Сомнений не осталось.

Она опустилась на край кровати, не чувствуя ног. Телефон выпал из рук, уткнулся в одеяло. Её взгляд был пустым, направленным внутрь себя, в ту бездну, которая только что разверзлась у неё под ногами.

– Какая тварь... – прошептала она. Губы её дрожали, на глазах выступили слезы – не от жалости к себе, а от ненависти, горячей, ослепительной, сжигающей. – Какая же тварь...

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь она знала всё. Все эти поздние возвращения, эти командировки, эти срочные звонки. Серёжка не потерялась случайно. Она появилась здесь, в этой квартире, в их спальне, когда он приводил сюда эту... эту... Её не было две недели, она отдыхала на Мальдивах, а он тут дома развлекался со всякими .….

Матросова закрыла лицо руками и зарыдала – громко, взахлеб, как плачут только в полном одиночестве, когда никто не слышит. Слезы текли по щекам, размазывая косметику, падали на малиновый халат, на белую простыню. Она плакала от боли, от унижения, от предательства, которое оказалось страшнее всех судов и всех обысков.

А за окном медленно опускался барнаульский вечер. Солнце ушло за горизонт, оставив на небе багровые полосы. Двор погружался в сумерки, зажигались уличные фонари, и в окнах соседних домов один за другим загорался тёплый, жёлтый свет.

Но в квартире на третьем этаже было темно. И очень, очень холодно.

Глава 2

Утро в следственном отделе началось как обычно – с запаха дешёвого растворимого кофе, монотонного гула компьютеров и приглушенных разговоров в коридоре. Чернов сидел в своем кабинете, заваленном папками и бумагами, и сосредоточенно печатал на старом, но надёжном компьютере. Монитор освещал его лицо бледным ровным светом, пальцы бегали по клавиатуре с привычной быстротой человека, который за долгие годы научился не думать о буквах, а только о смысле.

За окном занимался серый, по-весеннему хмурый день. Небо над Барнаулом было затянуто плотными облаками, сквозь которые с трудом пробивалось молочное, размытое солнце. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем, которую Чернов заварил ещё в восемь утра, а сейчас уже приближалось к десяти. Он машинально поднёс ее к губам, поморщился и поставил обратно.

Он печатал постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Слова складывались в казенные, бездушные фразы: «Матросов С.П., находясь в состоянии алкогольного опьянения, управляя транспортным средством, нарушил правила дорожного движения, совершил наезд на пешехода...». Чернов перечитал написанное и вздохнул. Сухие строки не передавали всей тяжести того, что случилось ранее. Девушка в реанимации. Чиновник, сломавший себе карьеру и жизнь за один день. Серьга, найденная под диваном, которая до сих пор лежала у него в кармане рубашки, в маленьком конверте. Он с утра хотел положить её в сейф, но закрутился и забыл.

Внезапно дверь с треском распахнулась, даже не скрипнув – Карнаухова всегда входила так, будто штурмовала крепость. Оксана Карнаухова, его коллега, следователь по особо важным делам, была женщиной лет тридцати пяти, энергичной, резкой в движениях и словах, с короткой стрижкой и вечно серьёзным лицом.

– У меня бумага кончилась, – заявила она с порога, даже не поздоровавшись. – Дай несколько листочков.

Чернов поднял глаза от монитора, поморщился. Карнаухова всегда брала его бумагу, его скрепки, его степлер. Возвращала редко. Он недовольно пробурчал, старательно изображая раздражение, хотя на самом деле относился к коллеге с уважением:

– На вас всех не напасёшься. Вон пачка лежит, возьми.

Он кивнул на стопку чистой бумаги, которая лежала на шкафу, придавленная тяжелым фолиантом Уголовно-процессуального кодекса. Карнаухова проворно сняла пачку, отломила половину, даже не спрашивая, и уже повернулась к выходу, когда Чернов вдруг вспомнил про серёжку.

– Ну-ка, подожди, – окликнул он.

Она остановилась, вскинув бровь. Чернов полез в карман рубашки, достал маленький бумажный конверт, развернул его и вытряхнул на ладонь серёжку. Золотой кружок с нежно-зеленым камнем блеснул и заиграл гранями, переливаясь холодным, изумрудным огнем.

– Как тебе такая вещь? – спросил он, протягивая серёжку.

Карнаухова подошла, взяла украшение двумя пальцами, как ювелир на экспертизе. Поднесла к глазам, повертела. Ее лицо, обычно суровое, расслабилось, в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – уважение к качеству, к мастерству, к чистоте камня.

– Камень – чистый изумруд, – вынесла она вердикт через полминуты. – Ценная вещь. Стоит не меньше миллиона. Мне бы такие, – добавила она с мечтательным вздохом, который так не вязался с ее деловитой внешностью.

Чернов усмехнулся. Он знал, что позволить себе изумруды за миллион она, конечно, не могла.

– Тебе остаётся только богатого любовника найти.

– Откуда у тебя? — спросила она, возвращая серёжку.

– При обыске нашёл, – ответил Чернов, пряча украшение обратно в конверт. – У жены Матросова, того самого, замглавы города.

Карнаухова понимающе кивнула. Она уже слышала это дело – слухи по отделу разлетаются быстро.

– И что с ней? – спросила она. – С женщиной, которую сбили.

– В реанимации. Пока не приходила в себя.

– Работай, бездельник.

Карнаухова скривила ему рожицу и вышла, притворив дверь, но неплотно – та осталась чуть приоткрытой, и в щель проникал шум из коридора: шаги, голоса, стук дверных ручек.

Чернов не успел вернуться к компьютеру, как дверь снова распахнулась, на этот раз с гораздо большей силой. В кабинет ворвался адвокат Редькин – крупный мужчина лет пятидесяти, с пронзительными глазами и лицом, которое одновременно могло быть и хитрым, и добродушным.

– Привет, дружище! – заговорил он с порога, громогласно, с раскатистым «р», каким говорят люди, привыкшие быть в центре внимания.

Он прошёл к столу, положил на стул свой дорогой кожаный портфель, щёлкнул замками и с торжественным видом извлёк оттуда бутылку армянского коньяка. Тёмное стекло, золотая этикетка, сургучная печать – всё говорило о том, что напиток не из ближайшего супермаркета, а с хорошей выдержкой.

– Заметил, что ты приуныл, – сказал Редькин, ставя бутылку на стол. – Нужно поднимать боевой дух. Если предложишь кофе, то я сильно отказываться не буду.

Чернов усмехнулся. С этим адвокатом они работали не первый год, и между ними сложились странные, почти приятельские отношения. Редькин защищал тех, кого Чернов обвинял, но делал это без глупого упрямства, без попыток обмануть следствие, а по-деловому: искал компромиссы, смягчающие обстоятельства, договаривался о сделках. За это Чернов его ценил.

– Давай, – сказал следователь, вставая из кресла. – Я сам ещё с утра не пил. Пойду воды налью.

Он вышел в коридор, где стоял кулер, наполнил старую, закопченную турку водой, насыпал кофе – хорошего, молотого, который хранил для особых случаев. Редькин заслуживал хорошего кофе. Через пять минут турка закипела, коричневая пенка поднялась шапкой, и по кабинету разлился густой, терпкий аромат свежесваренного кофе.

Редькин не стал ждать, пока кофе остынет. Он плеснул в свою кружку щедрую порцию коньяка – половину чашки, не меньше и долил кофе. Резкий, сладковато-пряный запах коньяка смешался с кофейным, заполнив кабинет настолько плотно, что можно было резать ножом. Чернов последовал его примеру, но гораздо скромнее.

– Я готов работать, – сказал Редькин, сделав большой, почти хирургический глоток. Он даже не поморщился от крепости. – Когда его привезут?

– Уже везут, – ответил следователь, отодвигая клавиатуру и поворачиваясь к адвокату. – План действий такой.

Он говорил спокойно, деловито, как и подобает человеку, который уже всё продумал на три хода вперед. Редькин слушал внимательно, постукивая пальцем по кружке.

– Я предъявляю обвинение по части второй, – продолжил Чернов. – Он признаёт вину в полном объеме, в содеянном полностью раскаивается. От дачи показаний может отказаться – это его право, мне без разницы. Всё равно доказательств полно.

Он сделал паузу, хитро улыбнулся – той особенной улыбкой, которая означала, что сейчас он предложит что-то выгодное для обеих сторон.

– Тогда арестовывать его не буду, – закончил Чернов. – Везём его в суд и просим избрать меру пресечения в виде домашнего ареста. Такой вариант сторону защиты устраивает?

Редькин просиял. Его лицо, обычно хитровато-скептическое, расплылось в довольной улыбке.

– Не то слово! – воскликнул он. – Я с ним перед допросом побеседую, он всё подпишет. Дома сидеть гораздо лучше, чем в камере, – добавил он с таким видом, будто сам испытал оба варианта.

– Ну вот и чудненько, – сказал Чернов, довольный тем, что дело ложится в нужное русло, без лишних судебных баталий, без жалоб и скандалов. Он отпил из кружки добрый глоток. – Что-то я с коньячком поскромничал.

– Как скажете, господин следователь, – с издевательской торжественностью произнес Редькин, взял бутылку и щедро плеснул Чернову в кружку из бутылки. – Как говорится, когда пьёшь, нужно знать меру. Иначе рискуешь выпить меньше.