Евгений Коломеец – Измена (страница 5)

Она кивнула и вышла из комнаты и вернулась через минуту с паспортом на телевизор, в котором были указаны серийный номер, модель, технические характеристики.

Он закончил писать и протянул протокол Матросовой.

– Ознакомьтесь и распишитесь, где галочки.

Она взяла листы, приблизила к глазам – видимо, зрение было не очень, но очки она не носила, и прочитала содержание. Чернов терпеливо ждал. Наконец, она кивнула, взяла ручку и расписалась в нужных местах. Подпись получилась мелкой, дрожащей, почти неразборчивой.

Чернов сделал несколько фотографий на свой телефон для фототаблицы. Телевизор крупным планом, общий план комнаты, протокол на столе. Потом сложил подписанные листы в папку и уже собрался уходить, как вдруг вспомнил: расписка. Он совсем забыл про расписку.

– Хорошо, что вспомнил, – пробормотал он, доставая из папки чистый лист бумаги и ручку. – Пишите расписку, текст я продиктую.

Матросова села за стол, оправила халат, поправила волосы – жест, показывающий, что она пытается взять себя в руки. Чернов продиктовал стандартный текст: «Я, Матросова Альбина Петровна, получила от следователя Чернова А.В. на ответственное хранение следующее имущество: телевизор марки...», и так далее. Она писала медленно, выводя каждую букву, как школьница, которая боится сделать ошибку. Потом поставила подпись и протянула лист и ручку Чернову.

Он взялся за ручку, но она неожиданно выскользнула из пальцев, упала на пол и, звякнув о ламинат, закатилась под чёрный кожаный диван.

– Чёрт, – выругался Чернов, наклоняясь.

Он опустился на колени, засунул руку под диван, нащупывая ручку. Пальцы коснулись сначала пыли – толстого, серого слоя, какого-то комка, потом металлического корпуса ручки. Он подтянул ее к себе и в этот момент заметил что-то ещё, блеснувшее в полумраке под мебелью.

Серёжка. Золотая, в форме круга, с прозрачным камнем нежно-зелёного цвета. Камень был чистым, светлым, играл в лучах солнца, которые проникали сквозь щель между штор. Серёжка лежала на пыльном ламинате, в полуметре от стены, будто закатилась туда давно и лежала, дожидаясь своего часа.

Чернов выпрямился, держа в одной руке ручку, а в другой серёжку. Он повертел её перед глазами. Работа хорошая, проба, наверное, высокая. Камень очень красивый, выглядит дорого. Он поднял глаза на Матросову.

– Чего она здесь валяется? – спросил он. Вопрос был риторическим, но он задал его, чтобы посмотреть на её реакцию.

Несколько секунд – тишина. Матросова сделала шаг вперед, и Чернов заметил, как дернулась её бровь – сначала левая, потом правая, нервный, непроизвольный тик. Она посмотрела на серёжку, потом на Чернова, потом снова на серёжку. Её лицо стало меняться на глазах. Сначала искреннее недоумение. Потом понимание. Потом – что-то, похожее на ужас. Настоящий, глубинный, животный ужас. Ее губы приоткрылись, веки дрогнули, щеки побледнели даже под слоем тонального крема.

Напряжение в квартире стало осязаемым. Оно зазвенело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Чернов замер, не спуская с неё глаз. В голове уже заработал профессиональный механизм: «что-то не так. Она боится не факта находки, а чего-то другого. Чего?»

И вдруг Матросова улыбнулась. Широко, неестественно, театрально. Улыбка разлилась по её лицу, как трещина на стекле – сначала тонкая, потом расходящаяся во все стороны. Она засмеялась, коротко, нервно, и голос ее стал игривым, почти кокетливым.

– Ах, это! – воскликнула она с облегчением, с наигранной бодростью. – Моя. Моя серьга. Потеряла, наверное, когда убиралась. Вы знаете, эта проклятая пыль... Она везде, сколько ни убирайся...

–Ваша? – переспросил Чернов, глядя ей прямо в глаза. Он явно чувствовал, что она врёт. Ложь была написана на ее лице, в этих дергающихся бровях, в этом фальшивом смехе, в том, как она избегала его взгляда.

– Ну да, моя, – повторила она, уже менее уверенно.

Он поднёс серёжку ближе к свету, покрутил, осмотрел застежку. Целая. Камень на месте. Дорогая вещь, таких в магазинах не купишь за тысячу рублей. Он смотрел на нее и думал: «Интересно, где же вторая?»

– У вас есть пара? – спросил он тихо, почти ласково.

Матросова замерла. Улыбка сползла с её лица, как старая краска с фасада дома, оставляя голую, серую, неприкрытую тревогу. Она заморгала, часто-часто, словно в глаза попала соринка. Рот приоткрылся, но звука не последовало.

– Должна быть, – наконец промямлила она, и голос её стал тихим, невнятным, как у ребенка, который оправдывается перед строгим родителем. – Дома где-то. Я не помню.

– Найдите, пожалуйста, – спокойно попросил Чернов. Он не повышал голоса, не давил, но в его тоне было что-то, от чего Матросова вздрогнула.

– Но... – она посмотрела вокруг, растерянно, будто надеялась, что вторая серьга сама выпадет из воздуха, свалится с люстры, выкатится из-под ковра. – Я не уверена... может быть, она...

– Я подожду, несите, – сказал Чернов, положив найденную серёжку на стол перед собой.

Матросова вышла в спальню. Чернов услышал, как она открывает ящик комода – один, второй, третий. Шуршание, стук, тишина. Потом шаги в прихожую – щелкнула вешалка, зашуршала ткань, зазвякали металлические плечики. Она перетряхивала карманы курток и пальто. Потом снова шаги в спальню, потом в кабинет.

Чернов стоял у окна и смотрел во двор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. На детской площадке играли двое малышей, рядом стояла мать с коляской, разговаривала по телефону. На лавочке сидели старушки – три тени в платках, о чём-то судачили. Обычный двор, обычные люди. Интересно, кто из них, глядя сейчас на это окно, догадывается, что внутри разыгрывается маленькая трагикомедия?

Прошло несколько минут. Наконец, Матросова вернулась. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, которых не было полчаса назад. Губы сжались в тонкую нитку. Она вошла в зал и остановилась, не зная, куда деть руки.

– Не могу найти, – сказала она тихо, почти шёпотом.

– Давно? – спросил Чернов, не оборачиваясь.

– Что?

– Давно потеряли?

– Не помню, – ответила она, и в голосе её была обреченность.

Чернов вздохнул, подошёл к столу, взял серьгу. Он даже сам не понял, почему решил её не возвращать. Внутренний голос, тот самый профессиональный нюх, который не раз спасал его в сложных делах, подсказывал: здесь что-то нечисто. Эта женщина не просто потеряла серьгу. Она боится. И боится она не того, что следователь заподозрит ее в краже. Она боится чего-то другого.

– Серёжку я пока оставлю у себя, – сказал он ровным, бесстрастным голосом, который он использовал, когда сообщал людям неприятные новости. – Временное изъятие, до выяснения обстоятельств. Как только вы принесёте вторую и мы убедимся, что это действительно ваша собственность, то я её верну.

Матросова побледнела ещё сильнее. Она открыла рот, но сначала не смогла выдавить ни звука.

– Но как же... – начала она, и голос её дрогнул, сломался, как тонкая ветка. – Это же моя вещь! Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

Чернов поднял на неё глаза. Спокойные, внимательные, не мигающие.

– Вы утверждаете, что серёжка ваша, но не можете предъявить вторую, – объяснил он терпеливо, как учитель, который в десятый раз повторяет правило. – Более того, ваш муж находится под следствием, и у нас есть основания полагать, что это имущество добыто преступным путём. Поэтому я изымаю вещь до выяснения обстоятельств. Как только вы докажете право собственности, я верну.

– Как я докажу? – спросила она, и в голосе ее слышалась уже не надежда, а пустота.

– Принесёте вторую, – повторил Чернов, аккуратно кладя серёжку в конверт, который достал из папки. – Покажете. Если серьги окажутся парой, ваша проблема решена. Приходите в отдел, получаете своё украшение обратно. Всё просто.

Матросова смотрела на него, на конверт, на свои руки, которые дрожали. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Чернов видел, как она перебирает в голове варианты: позвонить адвокату, закричать, заплакать. Но ничего не выбрала. Просто стояла, вцепившись в край халата.

– Всё, – сказал Чернов, направляясь к выходу. – Обыск окончен. Благодарю за сотрудничество.

Он вышел в прихожую, Матросова шла за ним, как тень, не произнося ни слова. Он уже взялся за ручку двери, когда она вдруг сказала:

– До свидания.

Голос был пустым, механическим. Чернов кивнул, попрощался, открыл дверь и вышел на лестничную клетку. Дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок.

Альбина Петровна не двигалась с места несколько минут после того, как дверь закрылась. Она стояла в прихожей, глядя на темную деревянную дверь, и слышала, как удаляются шаги следователя. Потом она вздохнула, глубоко, судорожно, как человек, который только что избежал утопления, но всё ещё не уверен, что спасён.

Потом, словно что-то вспомнив, она бегом бросилась в спальню.

Там, на комоде, стояла фотография в серебряной рамке. Снимок, сделанный на корпоративе в администрации: её муженек, Сергей Петрович Матросов, в дорогом костюме, с бокалом в руке, стоит в окружении коллег. Справа от него – молодая привлекательная особа лет тридцати. У нее длинные светлые волосы, точёные черты лица и завлекательная, чуть наглая улыбка. На ней строгое чёрное платье, на шее нитка жемчуга. А в ушах серьги. Золотые, в виде круга, с прозрачными камнями нежно-зеленого цвета.