Евгений Коломеец – Измена (страница 7)

Запах коньяка стал ещё плотнее, даже в носу защипало. Чернов отставил кружку – он не собирался пьянеть до приезда подследственного, но сразу оценил жест. Редькин умел быть щедрым, когда это было нужно.

– Я пока сейчас звякну его жене, – сказал адвокат, доставая телефон. – Сообщу радостные новости. Надо же сообщить, что я договорился со следствием и его арестовывать не будут.

Чернов усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Кресло привычно скрипнуло.

– Можно будет премию попросить, – пошутил он. – За оказание качественных юридических услуг.

Редькин набрал номер и, дожидаясь ответа, бросил через плечо:

– Тут такая семейка, что снега у них зимой не выпросишь.

Чернов знал, о чём он говорит. Состоятельные клиенты всегда скупы на гонорары – они платят ровно столько, сколько должны по договору, ни копейкой больше. Но адвокаты не бедствуют и на этом. Редькин что-то тихо говорил в трубку, кивал, хмыкал, закончил коротким «до встречи» и убрал телефон.

– Успокоилась? – спросил Чернов.

– Относительно, – ответил адвокат. – Не хочет разговаривать, наверное, не в настроении.

В этот момент за дверью послышались шаги – тяжёлые, вперемежку со звяканьем металла. Конвой. Чернов поднялся, одёрнул пиджак. Редькин тоже встал, поправил галстук. Дверь открылась, и в кабинет вошли двое конвоиров в форме. Между ними – мужчина в наручниках. Тот самый Сергей Петрович Матросов, заместитель главы администрации Барнаула. Человек, которого ещё два дня назад встречали с почтением в коридорах власти, а сейчас – в мятой спортивной куртке, дешевых трениках и сланцах на босу ногу. Лицо его было бледным, небритым, с синими кругами под глазами. Взгляд – потухший, пустой, устремленный в пол. Он похудел за эти дни, осунулся, будто из него выкачали все жизненные силы.

Чернов смотрел на него и чувствовал странную смесь жалости и презрения. Этот человек сидел в камере, спал на жесткой койке, пил из общей кружки. А сегодня отправится в свою элитную квартиру, под домашний арест, к жене, к телевизору, к тёплой постели. И будет гулять по своему району — в пределах, разрешенных браслетом. В то время как девушка в реанимации все ещё не пришла в сознание.

Но это была не его, Чернова, забота. Его забота это закон, бумаги, формальности. И сделка, на которую он пошел с Редькиным.

– Здравствуйте, господин Матросов, – сказал Чернов, отставляя кружку с коньячным кофе в сторону, подальше от глаз подследственного. – Очень приятно с вами познакомиться.

Матросов поднял глаза. В них мелькнул страх. Чернов жестом указал Матросову на стул напротив, а конвоирам на место у двери.

– Присаживайтесь, – сказал он. – Начнём нашу работу.

– Алексей Владимирович, – вмешался адвокат. – Мне сначала нужно побеседовать с моим клиентом.

- Конечно, можете выйти в коридор, там поговорите.

Редькин и Матросов вышли в коридор и недолго побеседовали. Затем они вернулись в кабинет и Матросов с довольной улыбкой кивнул головой:

– Я согласен.

– Ну и чудненько, не будем тогда отвлекаться…..

…..

Альбина лежала на кровати, уставившись в потолок. За окном уже начало темнеть и комнату наполнял только свет заходящего солнца, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. В квартире было тихо, слышно было, как тикают часы на стене в гостиной, как где-то в трубах журчит вода, как собственное сердце бьётся молотками в висках, словно хочет выскочить наружу.

Она лежала на боку, подтянув колени к животу, как зародыш. Халат сбился, оголяя плечо, но ей было не до того. Телефон валялся на тумбочке, экран погас. Последний раз она смотрела на него час назад – никаких известий. Ни от адвоката, ни от следователя. Только короткая эсэмэска от подруги: «Как ты? Держись».

Держись. Легко сказать.

Перед глазами снова и снова вставала картина. Та фотография. Сергей стоит в кругу коллег, бокал в руке, дежурная улыбка. А рядом – она. Василиса. Молодая, красивая, с этими проклятыми серьгами в ушах. Такими же, как та, что выкатилась из-под дивана. Альбина слышала это имя много раз – Василиса. Работник бухгалтерии, «мой ценный сотрудник», как называл её Сергей. Альбина никогда не ревновала, считала себя выше этого. Она была женой чиновника, она знала, что вокруг мужа всегда будут молодые, красивые, наглые. Но она всегда верила, что он – нет, не такой. Он порядочный, он хороший семьянин.

Как же она ошибалась.

Эта серьга из-под дивана, как маленькое золотое доказательство всей её глупости. Она лежала там, в пыли, под мебелью, где они с Сергеем, бывало, любили друг друга. Или нет, где он любил другую. Приводил сюда, в их спальню, на их кровать, пока её не было дома. Боже, сколько раз это было? Когда? Зачем? Какая мразь!

Она закрыла глаза, но ресницы не удержали слёз. Тёплые, солёные капли потекли по щекам, скатились на подушку, оставляя мокрые пятна. Она не вытирала их. Пусть текут. Всё равно никто не видит.

Мысли кружились, как осенние листья в ветреном дворе. Что делать? Устроить скандал? Молчать, сделав вид, что ничего не знает? Уйти? Остаться? Она не знала. Ей было сорок два года. За спиной — двадцать лет брака, дочь, которая уже взрослая и живёт в Лондоне. Вся жизнь была вложена в него, в Сергея, в его карьеру. Она стояла за ним, как за каменной стеной. А стена оказалась картонной.

Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Белый, с лепниной по краям, которую она сама выбирала в дорогом салоне. Сколько сил, сколько денег ушло на этот ремонт. А теперь кажется, что всё это фальшивые декорации.

Мысль об этой проклятой серёжке была невыносима. Пока она отдыхала на Мальдивах этот урод развлекался с этой шалавой. Так нагло ей изменять. В своей квартире. Как теперь поступить? Она чувствовала себя прескверно. Сейчас он вернётся домой. Лучше бы сидел в тюрьме. Зря она адвоката нанимала.

Альбина протянула руку, взяла телефон. Экран ослепил яркостью, она прищурилась, подождала, пока глаза привыкнут. Набрала хорошо знакомый номер. Гудки. Один, второй, третий. Наконец – щелчок, и знакомый, с хрипотцой голос:

– Алло.

– Валера, ты можешь говорить?

– Я дома, что вы хотели? – послышался приглушенный мужской голос, в котором слышалось удивление и лёгкая тревога.

Альбина поняла, что он не может говорить.

– Нам нужно завтра встретиться, – прошептала она. – Я тебе утром наберу.

– До свиданья.

Он отключился. Альбина убрала телефон, почувствовав странную смесь облегчения и горечи. Завтра обязательно нужно всё обговорить.

Она встала с кровати, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя: опухшее лицо, красные глаза, размазанная косметика. Гнев кипел в ней как в адском котле. Она умылась холодной водой, привела глаза в порядок, накинула халат. Надо было ждать мужа.

И дверной замок щёлкнул именно в этот момент.

Альбина замерла. Сердце пропустило удар. Она услышала звук открывающейся входной двери, шаги в прихожей, тяжелый вздох. Матросов вернулся.

Она медленно вышла из спальни в коридор. Матросов стоял в прихожей, снимая мятую спортивную куртку. Он был бледен, небрит, под глазами залегли синие круги. От него пахло казённым мылом, железом и какой-то тоской. На щиколотке – электронный браслет. Приспособление для домашнего ареста.

Их глаза встретились.

– Здравствуй, дорогая моя, – сказал он, улыбаясь во весь рот. – Жрать хочу, как голодный волк. Тюремная баланда мне в рот не лезла.

Альбина не ответила. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с ледяным спокойствием. Любви в этом взгляде не было. Была только ненависть – глубокая, выжженная, как земля после пожара.

– Как прошёл допрос? – спросила она сухо, не предлагая ему разуться или пройти.

Матросов вздохнул, стянул сланцы, прошлёпал в носках в гостиную. Альбина двинулась за ним, как тень.

– Ничего страшного, – ответил он, опускаясь в кресло. Кресло скрипнуло под его весом. – Признал вину. Смысла тупить не было. Следователь обещал не арестовывать и ограничиться домашним арестом. Адвокат хороший, договорился.

– Договорился? – переспросила Альбина с иронией. – О чём? О том, сколько заплатить, чтобы не сидеть?

Матросов поднял на неё глаза.

– Бабки есть. Сейчас какое-то время пройдёт, немного всё успокоится и надо будет с этой девкой договорится. Дадим ей денег, в суде примиримся.

– А что с работой? — спросила Альбина, садясь на диван напротив. Её голос был спокойным, даже ласковым, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Тебя же могут выгнать.

– Не выгонят. У меня же неосторожное преступление. Это же не коррупция, – захохотал он. – Там люди понимающие.

– Понимающие? – перебила Альбина. – Ты сбил человека на переходе, бухой. Какая работа? Тебя вышвырнут, как нашкодившего кота.

Матросов не ожидал такого натиска – она всегда была раньше покладистой, терпеливой, понимающей. Сегодня он увидел другую женщину.

– Альбина, давай не сейчас, – потребовал он. – Это не твоё дело, вообще. Я сам всё решу. Я так устал. В камере было жёстко.

– Не сейчас? – её голос стал громче. – А когда? Когда ты уже сядешь? Или когда мы всё потеряем?

– Хватит ныть, – потребовал он властным голосом. – –Не до тебя сейчас.

Она замолчала, взяла себя в руки. Ей нужно было узнать главное.

– Расскажи, как было, – приказала она тоном, не терпящим возражений. – Всё. С самого начала.

Матросов провёл рукой по лицу, потёр щетину.