Евгений Коломеец – Измена (страница 8)

– День рождения был, – начал он медленно, будто вытаскивая из себя каждое слово. – Я на работе начал отмечать. Поехал уже домой, а она выскочила на переход. Я не успел затормозить. Всё.

Матросов молчал. Альбина смотрела на него и чувствовала, как ненависть разгорается в груди, как пламя. Но она не могла выложить всё сразу. Ей нужно было проверить главное.

– Не мог до вечера потерпеть, надо было успеть нажраться.

– Ладно, хватит тебе, - отмахнулся Матросов. – С работы тебе звонили?

– Многие, – ответила она, не глядя на мужа. – Начальник звонил, прокурор, другие. Говорили, что помогут, чем смогут. – Василиса твоя звонила, – ехидно сказала Альбина, и голос её стал сладким, приторным, как сироп.

Матросов вздрогнул. Едва заметно, но Альбина заметила. Её сердце кольнуло – в этот раз не болью, а злорадством.

– Василиса? – переспросил он, слишком быстро покрываясь холодным потом. – А что она спрашивала?

– Интересовалась как ты там, – улыбнулась Альбина. – Как мило. Переживает за тебя.

Матросов нахмурился, посмотрел на неё и вдруг понял. Понял с ужасающей ясностью, которая бывает только в самые страшные минуты жизни. Она знает. Она узнала.

Он вспомнил разговор с Василисой в последний день своей работы. Они сидели в его кабинете, пили кофе после всех поздравлений, и она спрашивала про потерянную серёжку.

– Серёжку потеряла, – расстраивалась она. — Одну. Твой подарок. У тебя дома она могла остаться?

– Я вроде нигде не видел. Ты когда уезжала не помнишь что ли была она или нет?

– Не помню, коньяка много выпила.

– Если у меня дома валяется, то жена спалить нас сможет, – недовольно сказал он. – А ты в другом месте могла потерять?

– Наверно могла.

– Будем надеяться, что найдётся, – успокоил он её тогда.

Матросов похолодел. Он понял, что значит этот ледяной взгляд жены, этот приторный голос, этот разговор про Василису. Она всё знает. Вопрос только — как долго и что собирается делать.

– Альбина, – начал он, и голос его дрогнул. – Что пожрать есть?

Альбина посмотрела на него с таким видом, будто он попросил у неё луну с неба.

– У меня голова болит, – ответила она ледяным тоном. – И вообще, я не твоя кухарка. Закажи доставку. Телефон вон, на тумбочке.

Матросов тяжело вздохнул, потянулся за телефоном.

– Деньги на карте есть? – спросил он.

– Должны быть, – ответила Альбина. – Если счета ещё не арестовали.

Он взял её телефон, начал листать приложения. Альбина стояла и смотрела на него. Ей хотелось подойти и ударить. Но она сдержалась. Не сейчас. Всему своё время.

– Я ложусь спать, – сказала она и направилась в спальню.

– Альбина, – окликнул он.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Прости меня, – сказал он тихо, почти неслышно.

Она не ответила. Зашла в спальню, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней лбом. Слёзы снова хлынули, но это были уже не слёзы обиды. Это были слёзы ярости.

Она села на кровать, обхватила колени руками, начала раскачиваться. В голове созревал план. Не мести – нет. Чего-то более хитрого, более подлого. Такого, чтобы он пожалел о том, что родился на свет.

Она выключила свет, легла на самый край кровати, отвернувшись к стене. В гостиной всё ещё горел свет – Матросов ждал доставку. Она слышала, как он ходит по комнате, как звонит кому-то по телефону, как говорит тихо, виновато. Но это её больше не касалось.

Сергей Петрович Матросов, заместитель главы администрации города, был жив. Но для неё он умер – в тот момент, когда серьга с изумрудом выкатилась из-под дивана.

Альбина закрыла глаза и начала мечтать о том дне, когда она сможет отомстить за измену. Это будет сладкая месть. Не быстрая, но от того ещё более сладкая.

Глава 3

Хмурое майское утро опустилось на город, словно тяжёлое мокрое одеяло. Небо затянули свинцовые тучи, из которых с монотонной обречённостью лил мелкий, но настойчивый дождь. Капли барабанили по асфальту, собираясь в лужи, которые зеркально отражали серую мглу и торопливые силуэты пешеходов. Люди, ссутулившись и пряча лица под капюшонами и зонтами, спешили по своим делам – кто-то на работу, кто-то домой, кто-то просто прочь от этой промозглой сырости, пробирающей до костей.

На небольшой парковке у продуктового магазина с вывеской «Мария Ра» стоял чёрный кроссовер «Хёндэ Санта Фе». Машина казалась чужеродным пятном в этом унылом пейзаже: её лакированные бока блестели под дождём, а мощные колёса уверенно попирали мокрый асфальт. Внутри, в кожаном водительском кресле, откинувшись на спинку, сидел мужчина. Ему было около тридцати пяти, и вся его внешность казалась нарочито небрежной, словно он хотел выделиться из толпы стандартных менеджеров средней руки. Длинные, чуть вьющиеся волосы, собранные в низкий хвост, тронула первая седина, а короткую русую бороду обрамляли тонкие губы, сжатые в напряжённую линию. Но больше всего запоминались глаза – беспокойные, бегающие, словно он постоянно ожидал удара или искал пути к отступлению.

Он смотрел не на дорогу и не на магазинную витрину. Его взгляд был устремлён на лобовое стекло, по которому стекали прозрачные струйки дождя. Они извивались, сталкивались, разбегались – и в этом бесконечном движении было что-то гипнотическое, почти медитативное. Но мысли Валерия витали далеко не в спокойной дали.

Рядом с ним, на пассажирском сиденье, застыла Альбина, сжимая на коленях кожаную сумочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она не смотрела на Валерия. Она смотрела в одну точку перед собой, туда же, куда и он, но видела не дождь. Она видела нечто другое, то, что жгло её изнутри.

– Я с ним больше жить не буду, – голос Альбины прозвучал резко, как удар хлыста. Он разорвал тишину салона, нарушаемую лишь размеренным шёпотом дождевых капель.

Валерий вздрогнул, но вида не подал. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё, стараясь, чтобы его собственный голос звучал как можно более рассудительно и спокойно. Ему казалось, что он – тот самый голос разума, который сейчас жизненно необходим.

– Я считаю, что торопиться не надо, – ответил он, делая паузу между словами, словно взвешивая каждое.

В ответ Альбина всем телом сделала глубокий, судорожный вдох, будто пыталась заглотить воздух, которого ей катастрофически не хватало. Она выдохнула, и этот выдох получился дрожащим, почти стонущим. Её глаза наполнились слезами, но она с яростным усилием заставила себя не разрыдаться. Слёзы душили, подступали к горлу комком, но Альбина привыкла контролировать себя. Она заговорила снова, и теперь каждое её слово было отточено, как лезвие.

– Я уже всё решила. Окончательно и бесповоротно. Изменить мне... таким наглым образом! – при этих словах её красивое лицо исказила такая гримаса ненависти, что Валерий невольно отпрянул. – С какой-то шалавой! Как такое вообще можно простить? Как можно смотреть на его лицо после этого?

Она не спрашивала – она утверждала. Пальцы её ещё сильнее впились в сумку.

Валерий сделал осторожную попытку возразить. Он знал, что ходит по тонкому льду, но чувствовал себя обязанным хотя бы попробовать.

– Возможно, ты ошибаешься? – сказал он, и его голос прозвучал неуверенно, даже жалко на фоне её кипящей ярости. – Может быть, никакой измены и не было? Совпадение? Дурацкое стечение обстоятельств?

Альбина резко повернула к нему голову. Её глаза, красные от невыплаканных слёз, метнули молнии.

– Я точно знаю, – сказала она, и голос её задрожал от сдерживаемых эмоций. – Не просто знаю, я чувствую это каждой клеткой. Никакой ошибки быть не может. Сердцем чувствую, Валера. Я всё это время, дура, не замечала, а теперь... теперь всё встало на свои места. Та серьга под диваном, его вечные отговорки, что он устал... Всё сходится.

Она замолчала, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон.

Валерий понял, что спорить бесполезно, но попытался сменить тактику. Он перешёл на тон, не терпящий возражений – тон старшего брата или наставника, который видит ситуацию со стороны.

– Альбина, послушай меня внимательно, – сказал он, подавшись корпусом к ней поближе. – Ты сейчас на нервах. Это факт. И именно поэтому ты можешь наделать глупостей, о которых потом пожалеешь. Тебе нужно успокоиться. Взять себя в руки.

Это были самые неподходящие слова, которые он мог выбрать.

– Как я могу успокоиться?! – её голос сорвался на крик, истеричный, почти животный. Стекло автомобиля задрожало от звука. – Он приводил её в наш дом! В нашу спальню! На нашу кровать! Ты понимаешь это, Валера? На нашу кровать, где я с ним сплю, где мы... – её голос пресёкся, и она сглотнула комок. – Он изменял мне с ней, а я, дура, ничего не замечала! Готовила ему ужины, стирала его рубашки, ждала из командировок!

Валерий, чувствуя, что почва уходит из-под ног, попытался вставить последнее, самое слабое возражение.

– Ты не знаешь наверняка, – повторил он, словно это могло её остановить. – Может быть, серьга просто...

– Просто что? – перебила она его на полуслове, и в этом «просто» было столько ядовитого сарказма, что Валерий сжался. – Просто потерялась сама собой? Закатилась под диван, где она никогда, слышишь, никогда не была? Я была в отъезде две недели! Две недели, Валера! Вот тогда он и привёл эту... эту...

Она не договорила. Не смогла подобрать ругательства, которое было бы достаточно грязным, чтобы выразить её презрение. Она лишь задохнулась от злости и обиды, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули из её глаз. Они текли по щекам, не разбирая дороги, смешиваясь с тушью и превращая её прекрасное лицо в жалкую, но всё ещё опасную маску горя. Она не вытирала их. Ей было всё равно.