Евгений Коломеец – Измена (страница 3)

Чернов кивнул. Он знал эту статью наизусть: лишение свободы до двенадцати лет, если человек в состоянии опьянения сбил кого-то насмерть. А если выживет – до семи. Трашков, видимо, рассчитывал на второй вариант. И звонки «сверху», наверное, тоже на это намекали. Домашний арест это не тюрьма. Это своя квартира, браслет на ноге, возможность пользоваться телефоном, встречаться с адвокатами. Условно комфортные условия для чиновника, который всего лишь «ошибся».

– Сделаю, – согласился Чернов. Перечить начальнику не хотелось. Тем более что Трашков был прав в одном: процессуальные сроки горят, и надо действовать быстро.

Он взял папку с делом, уже поднялся, собираясь уходить, когда Трашков его остановил:

– Алексей Владимирович, обязательно назначьте у его дома обыск.

Чернов удивленно обернулся. Обыск? Зачем? Дело и так раскладывается как карточный домик: есть ДТП, есть опьянение, есть показания свидетелей. Что искать у Матросова дома? Документы? Оружие? Наркотики? Вряд ли. Чиновник всего лишь сбил человека, он не контрабандист и не убийца.

– А обыск зачем проводить? – спросил он искренне. – Чего у него искать? Наворованное?

Трашков усмехнулся – коротко, без веселья, скорее с оттенком усталой иронии.

– Понятно, что формально, – пояснил он. – У нас сейчас новая форма отчётности, сами знаете. Количество проведённых обысков и изъятого имущества. Показатели. Если по делу будет заявлен гражданский иск, а он будет, сами понимаете, лечение, моральный вред – в целях обеспечения иска надо арестовать какое-нибудь имущество. Машина, квартира, что там у него есть. Нам надо повысить показатели, Алексей Владимирович. Квартальный отчет на носу.

Чернов внутренне выругался. Отчетность. Показатели. Бумажки ради бумажек. Раньше следователь искал улики, потому что они нужны были для раскрытия преступления. А теперь начальству нужно отчитаться о количестве проведенных обысков. Абсурд, если подумать. Но деваться некуда.

– Хорошо, сделаю, – кивнул он, не показывая раздражения. – Повысим.

Он вышел из кабинета, притворив за собой дверь. В коридоре, уже один, в полумраке, он тихо, но с чувством выругался:

– Дурдом.

Слово повисло в воздухе и растворилось в тишине. Чернов вернулся к себе, уселся в свое кресло, которое памятно поскрипывало. Он открыл папку с делом и пролистал страницы: протокол задержания, рапорт инспекторов ДПС, справка из больницы, осмотр места происшествия с фототаблицей. Фотография Матросова, сделанная в отделе полиции: растрёпанный, с покрасневшими глазами, но еще сохраняющий надменное выражение лица. Фотография потерпевшей – та, что вклеена в документы: симпатичная молодая женщина, с улыбкой, видимо, из паспорта. Чернов вдруг подумал: она ведь вышла вечером, может быть, с работы, может, домой спешила. К мужу, к детям, к родителям. А теперь лежит в реанимации, трубки в горле, аппараты пищат. И неизвестно, выживет ли.

И этот Матросов, который решил, что ему всё можно. Потому что он работник администрации. Потому что у него «Мерседес». Потому что ему сегодня звонили «все кому не лень» и просили за него.

Чернова передёрнуло.

В этот момент зазвонил его личный телефон. Он взглянул на экран: «Оксана». Жена. Он ответил, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

– Привет, любимая.

– Ты когда вернёшься? – раздался бодрый, энергичный голос супруги, в котором, однако, уже слышались нотки нетерпения. – Я уже рассаду подготовила. Перец, помидоры, баклажаны – все распикировала, надо везти на дачу, пока не переросло.

Чернов на секунду завис. Рассада. Дача. Мирный, бытовой, до боли нормальный мир, где нет пьяных чиновников, сбивающих людей, и следователей, которые должны обыскивать квартиры ради квартального отчета. Он с тоской подумал о том, как сейчас приехал бы домой, сел в кресло, включил телевизор, выпил бы пива. Но нет.

– Дорогая моя, – начал он, подбирая слова. – Сегодня точно не получится. Всучили новое дело. Надо готовить документы для суда. Завтра санкция будет.

– Какая санкция? – голос Оксаны стал холоднее. – Ты же говорил, что сегодня половина шестого заканчиваешь.

– Ну обстоятельства изменились, – устало ответил Чернов. – Понимаешь, начальник пришёл. Дело срочное, подозреваемый задержан, срок истекает. Надо ходатайство в суд писать, документы собирать.

– А когда тогда поедем? – спросила она с явным раздражением.

– Завтра вечером и съездим, – пообещал он, хотя сам не был уверен, что завтра что-то успеет. Суд, ходатайство, потом, возможно, обыск.

– Ладно, – сухо сказала Оксана и отключилась. Даже «пока» не сказала.

Чернов постоял с телефоном в руке, потом положил его на стол. Жена была недовольна, и он её понимал. Сколько раз уже так: обещал быть дома рано, а приходил за полночь. Семья привыкла, но не перестала обижаться. Он вздохнул, взял пульт и включил музыкальный центр – «Панасоник» – старенький, но с хорошими колонками.

Кабинет заполнился звуками группы «Kreator». Тяжелый, агрессивный трэш-металл, гитарные рифы, барабанная дробь, хриплый вокал. Для непосвященного это был просто шум, хаос. Для Чернова – лекарство. Он слушал такую музыку с юности, еще со времен института. Она помогала ему отключаться от реальности, от всего этого дурдома, в котором он работал. Под этот ритм, эту мощь он чувствовал себя защищённым.

Он поставил чайник, насыпал в кружку две ложки растворимого кофе – без сахара, горького, чёрного и залил кипятком. Потом сел, перелистывая материалы дела. Протокол допроса подозреваемого – точнее, отказ от допроса. Матросов воспользовался правом не свидетельствовать против себя.

Чернов нашёл в деле адрес проживания подозреваемого: улица А. Петрова, дом такой-то, квартира такая-то. Он поднял глаза к потолку, прикидывая. Это же соседний дом от его собственного! Они живут в одном районе, в соседних многоэтажках. Чернов даже знал этот подъезд, проходил мимо. Мысль пришла сама собой: а что, если заехать сегодня вечером к Матросову и провести обыск самому? Своими силами.

Много времени это не займет – дом рядом. Оттуда сразу домой. Если попросить оперативников, они возмущаться будут. Скажут, опять их отвлекают по всякой ерунде, у них свои дела, свои раскрытия. Сам же следователь может провести обыск – закон позволяет.

Он принял решение. Нашёл в деле контактный телефон супруги Матросова. Цифры набрал, трубку подняли после третьего гудка.

– Здравствуйте, Альбина Петровна, – сказал он официальным, спокойным тоном. – Вас беспокоит следователь Чернов, я веду дело вашего мужа.

В трубке повисла тишина. Потом сухой, холодный голос ответил:

– Что вы хотите?

Чернов почувствовал в этом голосе сталь. Жена чиновника это не простая женщина. Она привыкла, что к ней обращаются с почтением, а не с вопросами от следователей. И, видимо, уже включила схему защиты.

– Я хотел бы к вам домой заехать на несколько минут, – продолжил он. – Вы сейчас дома?

– Дома. А зачем?

– По телефону не буду говорить, – вежливо, но твердо ответил Чернов. Через пару часов заеду и всё объясню. Это не займет много времени. Пожалуйста, убедительная просьба: никого не приглашать, никуда не уходить. До встречи.

Он положил трубку, не дожидаясь ее ответа. Быстро, пока решимость не угасла, Чернов открыл компьютер, вызвал шаблон документа – постановление о производстве обыска. Застучал по клавишам, вписывая фамилию, адрес, обоснование: «в целях обнаружения предметов и документов, имеющих значение для уголовного дела, а также имущества, на которое может быть обращено взыскание в счет возмещения вреда, причиненного преступлением». Формулировка из отчета. Трашков будет доволен – ещё один обыск в статистику.

Он распечатал постановление, подписал, поставил печать. Потом надел пиджак, проверил бланки протоколов, ручку, фотоаппарат на телефоне. Вроде бы всё.

Солнце светило Чернову прямо в глаза, когда он вышел из подъезда следственного отдела. Он прищурился, прикрыл лицо ладонью и на мгновение замер, привыкая к свету после полумрака кабинета. Весеннее барнаульское небо было удивительно чистым – ни облачка, ни дымки, только высокая, бесконечная синева, какая бывает в мае, когда лето ещё не наступило, но было достаточно тепло.

Настроение, вопреки всему, немного улучшилось. Странное дело: душный кабинет, лампы дневного света, запах остывшего кофе и старых бумаг – всё это давило, высасывало силы. А тут – живительный ветер, тепло солнечных дней, шум машин и голоса прохожих. Чернов глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие наполняются чистым, не затхлым воздухом. Он достал ключи, прошёл к своей машине – серебристому «RAV-4», который стоял на служебной парковке в тени старого тополя.

Чернов сел за руль, завёл двигатель – мотор заурчал ровно, надёжно. Он включил магнитолу погромче, почти на всю. Из динамиков рванула гитарная стена звука – снова «Kreator», тяжёлая, агрессивная музыка, под которую его мысли становились четкими, а нервы – стальными. Он выехал на дорогу, лавируя в потоке, и направился по хорошо знакомому маршруту.

Дом на улице А. Петрова возник перед ним минут через двадцать. Это был один из тех новых, элитных домов, что выросли в Барнауле за последние десять лет – девятиэтажка из светлого кирпича, с остекленными лоджиями, видеодомофоном и ухоженной придомовой территорией. Двор был асфальтирован, стояли аккуратные скамейки, качели для детей, клумбы с яркими цветами. У подъезда – шлагбаум, на парковке – дорогие иномарки. Всё говорило о деньгах, статусе, о том, что живут здесь люди, привыкшие к комфорту и безопасности.