Евгений Коломеец – Измена (страница 2)

– Нет, я… просто устал. Очень устал.

Инспектор не стал спорить. Он кивнул напарнику, который уже вызывал «скорую». Потом достал алкотестер.

– Пожалуйста, дыхните.

Процедура была унизительной. Унизительной была его попытка дуть «по-честному», унизительны были цифры на экране прибора, которые инспектор показал ему молча. Унизительно было стоять под синим мигающим светом, пока вторая машина ГИБДД перекрывала улицу, а из окон близлежащих домов начали появляться любопытные лица.

«Скорая» приехала быстро. Санитары ловко, бережно уложили женщину на носилки. Она стонала, прижав руку к груди. Её лицо было бледным, как бумага. Матросов увидел, как один из санитаров покачал головой, что-то сказав коллеге. Ему стало физически плохо. Он отвернулся.

– Гражданин Матросов, вы будете задержаны, – сказал старший инспектор тем же ровным тоном. — По подозрению в совершении ДТП с пострадавшими. Прошу вас проследовать с нами в отдел для дачи объяснений.

Ему не стали надевать наручники. Просто проводили к патрульной машине, предложили сесть на заднее сиденье. Это было даже хуже. Это была вежливость, подчеркивающая всю глубину его падения. Он не преступник, с которым церемонятся. Он – чиновник, который в одно мгновение перестал быть чиновником и стал просто пьяным мужиком, сбившим женщину.

В отделе всё было как в плохом сне. Яркий свет, запах дезинфекции и табака, строгие лица. Его фотографировали, снимали отпечатки пальцев – формальность, но каждая процедура отбивала ещё один кусок от его привычного «я». Он давал показания, путаясь, сбиваясь. Говорил о усталости, о том, что она выскочила, что он не справился с управлением. Подписал всё, что ему подсовывали. Затем его отвезли на медицинское освидетельствование, где было зафиксировано состояние алкогольного опьянения. но это уже было просто ещё одним унижением в длинной череде. Только сейчас разум, наконец, начал просыпаться. И с ним пришло осознание. Полное, безжалостное.

Он сбил человека. Об этом узнают все. Коллеги. Начальство. Его карьере конец. Это было ясно, как день. Даже если женщина выживет, даже если её родные согласятся на деньги (а у него были деньги), даже если удастся как-то договориться с судом – слух, позор, пятно. В администрации таких пятен не прощают. Его вежливо попросят «по собственному». Он станет изгоем.

Он пересёк предел. Предел человечности. И обратной дороги оттуда не было.

…..

Кабинет следователя Чернова, как обычно, производил видимость бурной деятельности его хозяина. Везде в беспорядке лежали папки, многочисленные пакеты вещественных доказательств, заключения экспертиз. На столе стояла чашка с остывшим чаем и потертый ежедневник, в котором Чернов уже минут десять старательно вычеркивал выполненные пункты и вписывал новые на понедельник.

Ему хотелось домой. Усталость навалилась тяжёлым, давящим одеялом. День был длинным: допрос свидетеля по делу об убийстве, беготня по инстанциям, бесконечные звонки. Тело ныло, глаза слипались.

Он уже почти собрался, кинул в дипломат папку с документами на завтра, накинул пиджак на спинку стула, как вдруг телефон на столе завибрировал и заиграл противную, режущую слух мелодию. Чернов глянул на экран. «Трашков В.Д.» – высветилось на дисплее. Настроение упало мгновенно, словно кто-то выдернул пробку из надувного круга.

Владимир Дмитриевич Трашков был его начальником, руководителем следственного отдела. Человеком, который, как говаривали в коридорах, умел говорить с начальством на одном языке; а если начальство говорило на языке отчетов и показателей, то Трашков отвечал ему безупречной статистикой. Звонки от него никогда не предвещали ничего хорошего. Всегда – или срочное поручение, или выговор, или очередное дело, которое надо принять к производству и раскрыть ещё до того, как пробил первый час.

Чернов на мгновение замер, глядя на экран. В голове пронеслась шальная мысль: не брать. Просто нажать на кнопку сбоку, сделать вид, что сел аккумулятор, подхватить дипломат и быстро, пока никто не видит, выскользнуть в коридор. Проскочить мимо кабинета Трашкова, выскочить на улицу и уже через двадцать минут быть дома, в тишине, подальше от этих стен, пахнущих пылью, кофе и тревогой.

Но Чернов был человеком опытным. Он знал: если Трашков звонит, значит, он уже видел, что Чернов на месте. Коридоры отдела – это система зеркал и ушей. Можно «спалиться». Кто-то может доложить. И тогда завтрашнее утро начнется с разноса. Лучше не рисковать и ответить.

– Алло, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

– Алексей Владимирович, зайдите ко мне.

Коротко и сухо. Трашков не любил разговоров по телефону. Все личное только при личной встрече, глядя в глаза. Чернов вздохнул, поправил ворот рубашки, галстук давно был снят и болтался в кармане пиджака. Он быстро завязал его, криво, наспех, и вышел в коридор.

Коридор следственного отдела освещался дежурными лампами дневного света, дававшими мертвенно-бледный, выцветающий свет. Пол был выложен кафелем, который жалобно поскрипывал под ногами. Чернов прошел мимо кабинета Карнауховой, откуда доносился приглушённый говор. И вот – дверь с табличкой «Трашков В.Д. – начальник отдела». Он постучался, не дожидаясь ответа, и вошёл.

Кабинет начальника был иным миром. Здесь полы паркетные, мебель из тёмного дуба, на стенах – портреты ветеранов следствия и несколько грамот в рамках. На подоконнике – фикус, ухоженный и важный. Во главе длинного стола, покрытого зелёным сукном, сидел сам Владимир Дмитриевич Трашков — седой мужчина лет пятидесяти восьми с умным, но уставшим интеллигентным лицом. Очки в тонкой оправе сидели на его носу как-то по-особенному естественно, словно были частью лица. Он листал какие-то бумаги, и при входе Чернова поднял глаза, кивнул на стул.

– Присаживайтесь.

Чернов уныло присел на один из свободных стульев, стоявших вдоль стены. Руки он положил на колени, выжидая. Трашков не торопился. Он аккуратно закрыл папку, снял очки, протёр их мягкой тряпицей и снова надел. В этом неспешном движении было что-то ритуальное, почти гипнотическое. Но Чернов знал: за этой внешней дотошностью скрывается острый, цепкий ум, привыкший считать каждую мелочь.

– Нам из полиции передали дело со спецсубъектом, – наконец произнёс Трашков, и голос его был ровным, как гладь замёрзшего озера. – Заместитель главы администрации города совершил ДТП в состоянии алкогольного опьянения.

Чернов внутренне похолодел. Спецсубъект – это всегда головная боль. Не просто гражданин, у которого надо взять показания, а человек с весом, связями, возможностями. Чиновник. Начальник. Тот, кому позволено больше, чем другим, и чьи провинности становятся не просто уголовными делами, а политическими проблемами.

– Что с потерпевшим? – спросил он, хотя уже догадывался, что ответ будет нерадостным.

– Потерпевшая, – поправил Трашков, подчеркивая дроблением слога. – Одна девушка. Находится в больнице, состояние тяжёлое. В сознание пока не приходила, лежит в реанимации. Удар был сильный – черепно-мозговая травма, переломы. Врачи осторожны в прогнозах.

Чернов почувствовал, как внутри заворочалось нечто неприятное, тяжелое. Девушка в реанимации. И пьяный чиновник на «мерседесе». Классика для новостных лент. Классика, после которой следователей разрывают на части между законом и «телефонным правом».

– Принимайте дело к своему производству, – продолжал Трашков, не глядя на Чернова, а уставившись куда-то в окно, в черноту за стеклом. – Подозреваемый Матросов Сергей Петрович. Сбил её на пешеходном переходе. Нарушение налицо – видеозаписи с камер наблюдения есть, свидетели имеются. С доказательствами проблем быть не должно.

– Хорошо, – уныло кивнул Чернов. Он уже мысленно прикидывал объем работы. Обыск, допросы, запросы в больницу, экспертизы. И все это в сжатые сроки, потому что...

– Он задержан в порядке статьи девяносто первой УПК, – добавил Трашков, подтверждая худшие опасения. – Срок истекает завтра.

Настроение Чернова упало ниже плинтуса. Завтра – суббота. Выходной. А ему придется тащиться в суд, ходатайствовать об избрании меры пресечения. Если, конечно, начальник даст добро. Он с надеждой посмотрел на Трашкова.

– Будем его арестовывать? – спросил он, хотя в голосе не было уверенности.

Трашков помолчал, снял очки, снова протер их. Потом ответил не сразу:

– Я думаю, что готовьте документы для домашнего ареста. Формально он вину признал, но от дачи показаний отказался – пользуется статьей пятьдесят первой, адвокат советует молчать. Всё-таки этот Матросов большая шишка. Мне тут звонят все кому не лень. Просят за него.

Чернов скривился про себя. Звонят. Знакомая песня. Всегда, когда в деле появляется человек с положением, начинается концерт по заявкам. Какой-нибудь замминистра звонит прокурору, прокурор – начальнику управления, начальник управления – Трашкову. И понеслось. И в итоге следователь сиди и гадай: то ли арестовывать, то ли отпускать под подписку. А если потерпевшая умрёт? Если завтра в реанимации остановится сердце?

– А если потерпевшая умрёт? – задал он вопрос вслух.

Трашков не изменился в лице. Он многое повидал на своем веку.

– Там видно будет, – сказал он спокойно. – Сейчас предъявляйте обвинение по части второй статьи двести шестьдесят четвертой. Нарушение ПДД в состоянии опьянения, повлекшее тяжкий вред здоровью. Если потерпевшая скончается – переквалифицируем на часть четвертую, там до двенадцати лет. Но дай бог, чтобы выжила.