Евгений Ким – Станция «Европа» (страница 9)

— Никто тебя не схватит, слышишь? Там никого нет. К тому же я с тобой. Чувствуешь, как крепко я держу тебя?

— Что, если нас утащат вдвоем?

— Не утащат. Я слишком тяжелый.

— А вдруг?

— Перестань.

— Откуда ты вообще знаешь, что там никого нет? Ты ведь сам сказал, что в туннеле кто-то может прятаться.

Алекс этого, конечно, не знает.

— Оттуда, — отвечает он, не придумав ничего лучше. — Спи. Тебе надо выспаться.

— Как мне уснуть?

— Представь, что это не туннель, а небо. Просто без звезд, какое бывает, когда на небе тучи.

Марк качает головой.

— Не помогает.

— Ты даже не попробовал.

— Я знаю, что мне не поможет.

— Ты даже не хочешь попробовать.

— Потому что я знаю. Знаю, что, как только я закрою глаза, меня съедят.

— Марк…

— Прошу, обними меня еще крепче.

Алекс перекатывается через сына. Поворачивается спиной к темноте.

— Между тобой и туннелем — я. Теперь ты можешь уснуть?

— Не знаю. Я хочу спать в палатке на улице.

— Уже поздно. Спи.

— Папа, — говорит Марк, немного помолчав.

— Что?

— Мы сможем пройти через туннель?

— Сможем. Не сомневайся в этом.

— Лана.

Лана отрывается от дневника, смотрит на них.

— Что?

— Тебе страшно?

— Да, — немного подумав, отвечает она. — Но у меня есть лук и топор. Если тебя кто-то попытается утащить, я убью его топором. Прямо в голову, вот так. — Она слегка ударяет себя ребром ладони в лоб и свешивает язык, притворяясь мертвой.

Марк смеется.

— Это хорошо, — говорит он, устраиваясь поудобнее в объятиях Алекса. — Научишь меня тоже метать топор?

— Когда-нибудь, может.

— Договорились, — отвечает Марк.

Через минуту он спит.

Алекс поворачивается на другой бок и еще долго лежит, глядя во тьму, представляя, что смотрит на ночное небо, в котором кто-то забыл зажечь звезды. Тени от огня пляшут на стенах туннеля вокруг них, наполняя бетонную пустоту причудливыми формами, которые, кажется, рассказывают какую-то историю, понять которую он не в силах. И хотя глаза его потяжелели от усталости, ему страшно закрыть их или повернуться ко тьме спиной.

Кто знает, что прячется в этой темноте?

Глава 6

Что-то будит ее. Лана открывает глаза, но костер, похоже, погас и что-либо разглядеть невозможно.

Она нащупывает топор, который перед сном оставила возле себя, но находит его не сразу. Сердце начинает биться чаще, но через мгновение рука натыкается на холодный металл, и Лана успокаивается. С топором в руке спокойнее.

Она протягивает руку к карману на штанах, достает фонарь, нажимает несколько раз на рукоятку. Фонарь загорается, и темнота, кажется, стонет от боли, когда луч света прорезает ее. Свет падает на отца. Он вздрагивает. Садится на шкуре.

— Что случилось? — спрашивает.

— Почудилось что-то. Кто-то трогал мое лицо.

— Не придумывай. Наверное, просто ветер.

— Вечно у тебя на все ответ.

— Что это значит?

— То и значит. Я знаю, что кто-то потрогал мое лицо.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Кто-то потрогал тебя за лицо, хотя вокруг нас никого нет и колокольчики не звенели.

— Ты мне не веришь.

Вздыхает.

— Спи. С рассветом выходим.

— Знаю. Мне холодно. Я разведу костер.

Отец что-то бурчит в ответ и тут же начинает храпеть. Ну и не верь, думает Лана и наклоняется к углям, дует на них. Угли краснеют, но еле-еле, раздуть не получится. Она берет полено, делает ножом стружку, кладет на угли, снова дует. Стружка загорается. Кладет сверху тоненькие ветки. Треск занявшихся веток отражается от холодных стен, отзывается эхом. Чертов туннель, думает Лана, стараясь не глядеть в темноту. Но темнота манит к себе, завораживает. Шепчет что-то, еле слышно, словно пытается поведать какой-то секрет. Только чужие секреты Лане не нужны.

Костер теперь трещит так, что, кажется, перебудит троллей по всей округе. Лана лежит, прислушивается, но, кроме храпа отца и треска горящих поленьев, вокруг ни звука. Все равно, от бетонных стен и космической пустоты за спиной ей не по себе. Так и хочется посветить фонариком еще раз прямо в центр туннеля. Хочется, но страшно. Вдруг там и правда что-то есть.

Лана злится на себя. Никогда не считала себя трусихой, а сейчас даже боится признаться себе самой, что трусит.

Ну и пусть, думает, и накрывается шкурой. Под шкурой тепло и уютно, и она сама не замечает, как засыпает.

Открывает глаза от какого-то шума. В холодном утреннем свете видит отца. Сидит у костра, варит бульон из объедков вчерашнего кролика. Помешивает ложкой деловито и глядит куда-то вдаль. В глазах — такая пустота, что хочется крикнуть из-под шкуры: ты вообще живой?! Но она молчит, просто смотрит на Алекса, как он пробует бульон на вкус, морщится, капли текут по усам, бороде, капают на землю, как слезы. Может, это и есть слезы. Один раз она уже видела, как он плачет. Думал, никто его не видит. Встал на колени у дерева, уперся лбом в ствол и начал весь трястись, как будто его кто-то за ниточки дергал.

Алекс переводит взгляд на нее, видит, что она уже не спит.

— Мне нужна соль, — говорит.

Лана, не поднимаясь, тянется к рюкзаку, открывает боковой карман, ищет соль. Хранительница специй, блин. Протягивает отцу платок, тот его разворачивает, находит мешочек с солью, сыплет щепотку в бульон, снова пробует. Больше не морщится, значит, есть можно.

Лана скидывает с себя шкуру, потягивается. Тело ноет после сна на бетонном полу. Шкура хоть и мягкая, а все равно на снегу спать удобнее. Она встает, подходит к огню, протягивает руки, чтоб немного согрелись. Тепло от костра покусывает кончики пальцев, но она не убирает руки, хочет еще немного вобрать в себя тепла.

Отец в это время уже разливает бульон по чашкам. Протягивает ей одну. Из чашки поднимается пар, приятный аромат щекочет ноздри.