Евгений Ким – Станция «Европа» (страница 10)

— Ешь, — говорит. — Теперь только когда выйдем из туннеля…

Отец будит Марка. Брат раскинулся на шкуре как барин: руки в стороны, ноги в стороны, одеяло куда-то улетело. Спит как убитый.

— Вставай, вставай, — отец не сдается, трясет брата за плечо.

После завтрака складывают все обратно по рюкзакам. Ланин рюкзак совсем раздулся, как будто воды напился, стонет от тяжести, трещит по швам, но не рвется, будто пока еще ждет подходящего момента, чтобы вывалить свое содержимое на землю.

Отец приносит откуда-то две палки. Обмывает концы старыми тряпками, окунает в бутыль с маслом, которое они нашли в гараже, поджигает от догорающего костра. Палка вспыхивает как спичка. Протягивает Лане один факел, касаясь ее руки. Рука у отца шершавая и грубая, как древесная кора.

— Будем держаться вместе. Света должно хватить. Если увидишь, что факел гаснет, скажи.

Еще раз проверяют, не забыли ли чего, тушат костер — и идут в туннель. Лана поворачивает голову назад, смотрит, как яркая арка входа становится все меньше и меньше, пока не уменьшается до размеров булавочной головки. Свет факелов не очень-то справляется с темнотой вокруг.

Куда мы идем, думает Лана, неуверенно ступая по бетонным плитам. Ходить по твердому покрытию непривычно: делаешь шаг и ждешь, что нога вот-вот уйдет немного в снег, а она вместо этого упирается в пол, твердый как камень.

Туннель такой огромный и такой пустой, что кажется: они бредут по какой-то пещере, вырубленной в скале горными троллями. По земле тянется нарисованная оранжевой краской длинная полоса, уходящая вглубь, а вдоль стен время от времени попадаются металлические двери с рисунком бегущего человечка над ними. У Ланы руки так и чешутся попробовать какую-нибудь дверь, но не хочется отставать от отца, да и страшно ей: вдруг за этой дверью что-то прячется.

В свете факела и со спины отец выглядит совсем старым. Идет, плечи понурил, голова совсем поседела, ногами чуть ли не шаркает по бетонному полу. Интересно, буду ли и я так же выглядеть в старости, думает Лана. Она ловит себя на том, что не может вспомнить отца молодым. Он всегда был с бородой и с сединой в волосах, вокруг глаз маленькие морщинки лабиринтом разбегаются по его смуглому лицу. Кажется, пусти по ним слезу — и она затеряется где-то в пути, как капля на скале.

Маленькая, она, бывало, запрыгивала к нему на колени и дергала за бороду, требовала сказку. Отец смеялся, аж слезы из глаз бежали, а потом начинал: “Жила в одной сказочной стране маленькая принцесса. В королевстве том стояла вечная зима, и принцесса проводила все время, строя замки из снега и льда.” Это он про нее так все время рассказывал, Лана уже потом поняла. И в каждой сказке было что-то новое: то какие-то рыцари, то колдуны, то драконы, то злые снеговики. А она прикладывала ухо к его груди и слушала не перебивая, боялась, что он собьется и она так и не узнает победила ли та принцесса армию злых снеговиков.

— Осторожно, — говорит вдруг отец, показывая куда-то под ноги. По ощущениям прошли они совсем ничего, метров пятьсот.

В свете факела на полу туннеля прямо у них на пути – человеческое тело. Мертвое лицо потемнело от холода, глаза запали, тело раздуло так, что куртка трещит по швам. Ноги вывернуты под неестественным углом, как будто кто-то их открутить пытался.

Марк начинает плакать, цепляется за отца, прижимается к его груди лицом. Пойдем, пожалуйста, говорит. Я не хочу это видеть. Папа, папа, уведи меня. Отец утешает его, обнимает одной рукой и что-то шепчет.

— Почему он умер? — спрашивает Лана, обходя труп стороной. Смотреть на него противно, но глаз отвести она не может. Боится, что мертвец тогда схватит ее за щиколотку. Раньше она уже видела трупы, но всегда в снегу и не такие страшные. В снегу мертвый человек больше похож на бревно, этот же похож на демона.

— Не знаю. От голода или от болезни.

— Почему он черный? И что у него с ногами?

— Тоже не знаю. Идем, идем. Не будем тут задерживаться.

Лана заставляет себя идти дальше, представляет себе, как позади труп открывает запавшие глаза и смотрит ей вслед. Потом переворачивается на живот и ползет по бетонному полу, волоча за собой свои изуродованные ноги.

Прочь, прочь, прочь, думает Лана, трясет головой. И когда ты стала такой трусихой? Ведь не боялась ни троллей, ни волков, ни всяких страшилок. Бывало, пойдет одна на охоту, отец ей: “Только в гнилушник не ходи”, она кивает: “Да я только зайцев неподалеку постреляю” — а сама именно в гнилушник и бежит. Заберется там на скалу, со всех сторон на нее мешкоголовые лезут: руки до земли свисают, головы раздутые, как у каких-то осьминогов, без ртов, а она давай их из лука стрелять, навык оттачивать. Стреляет, пока стрелы не кончатся — в прыжке стреляет, с закрытыми глазами, по дуге через стволы деревьев, — пока наконец последний мешкоголовый не свалится ей под ноги, сотрясаясь в конвульсиях, а она в него ногой упирается и стрелу свою достает. Мешкоголовый дергается в последний раз и замирает. Кто никогда с ними не сталкивался, может быть, пожалел бы, но Лана знает, сколько народу эти твари во сне поубивали, так что не испытывает к ним ни жалости, ни сострадания. На обратном пути подстрелит зайца и домой бежит со всех ног. Там отец уже ждет на пороге: “Что-то ты долго”, а она протягивает ему зайца за уши: “До Слепого Бора почти дошла, в нашем лесу сегодня пусто было”. Отец берет зайца и видно, что не верит ей, но ничего не говорит.

Но это было давно. С тех пор много чего произошло, да и она теперь совсем другая. Может, так природа задумала, что теперь ей надо бояться, думает Лана и трогает себя через куртку за живот, который только лишь расти начал, но она знает, что скоро уже не сможет скрывать от отца, что беременна, что носит в себе ребенка, хотя совсем недавно еще сама была ребенком.

Она вспоминает маму, как та ходила с раздутым животом по дому, переваливаясь с ноги на ногу, как стонала всякий раз, когда Марк пинал ее изнутри, и думает: скоро и я буду так, а дома у нас нет. Есть только этот туннель да пещеры в лесу.

Лана гонит эти мысли прочь. Брось. Нужно сказать отцу, думает она. Когда дойдем до станции. Когда станция вылечит Марка. Может, даже раньше. Признаться. Он поймет. И так догадывается, что они с Каем не просто за ручки держались, но никогда ничего не говорил ей, не спрашивал. Да и что он мог сказать. Он ей, вон, говорил держаться от гнилушника подальше, а она все равно ходила.

Вдруг отец останавливается, делает знак рукой, чтоб она тоже остановилась. Светит в темноту факелом, водит им из стороны в сторону, как будто ищет что-то.

— Что ты увидел? — спрашивает Лана.

Отец молчит, только настороженно поворачивает туда-сюда голову.

— Папа?

— Услышал что-то.

— Что?

Молчит. Лана тоже прислушивается к темноте, но кроме своего дыхания не слышит ничего. Пытается разглядеть что-нибудь на потолке, но потолок слишком высокий, и свет от факела туда не достает.

— Мне страшно, — ноет Марк.

— Тут ничего нет.

— Но ты ведь что-то услышал.

— Наверное, показалось.

— Тогда почему мы стоим?

— Все, идем, идем. Держись рядом.

— Тут точно никого нет?

— Точно. Просто тени и эхо.

Лана думает, что отцу, наверное, тоже страшно. Только он в этом никогда не признается. Будет до последнего говорить, что все хорошо, пока не станет уже поздно — тогда достанет свое старое ружье из-за плеча и бахнет из него так, что уши час потом будут звенеть. Сколько раз так было. Все хочет делать сам, от всего их бережет. Особенно Марка. На цыпочках вокруг него ходит, на плечах его готов носить, лишь бы он не утомился, “у него ведь больное сердце”.

Марка ей жалко, и она по-своему любит его, но ей кажется, что, если бы отец не носился с ним так, сердце Марка окрепло бы само. Хотя, конечно, откуда ей знать, она не врач. Да и сто раз видела, как брат бледнеет и падает в обморок. Но иногда ей кажется, что слишком много заботы убивает так же, как ее отсутствие.

Ноги начинают гудеть от ходьбы по твердому покрытию. Как только люди раньше ходили по такой поверхности целыми днями? Лана пытается понять, сколько они прошли. Километра два, может быть.

Лана пытается сделать глубокий вдох, но воздух в туннеле такой густой, что ей кажется, будто ее легкие заполняет не кислород, а какой-то кисель. Темнота, думает она, я дышу темнотой. От этой мысли сердце ее начинает биться чаще и ей кажется, что она задыхается. Только не сейчас, думает она.

Такое бывало с ней и раньше. Первый раз — когда умерла мама. Тогда ей казалось, что она вот-вот задохнется, грудь словно сдавил кто-то. Отец обнял ее тогда и сказал: “Не пытайся дышать, задержи дыхание”. Ей показалось, что он хочет ее убить. “Не дыши, не дыши, говорю же, будет хуже, задержи дыхание, Лана, Лана, не дыши”. Она сдалась, перестала бороться, просто лежала и умирала — но смерть не пришла и через минуту она поняла, что способна дышать снова. Никогда еще воздух не казался ей таким свежим, хотя она лежала на полу в доме, где все пропахло столетней затхлостью.

Лана смотрит отцу в спину. Что-то его беспокоит. То, как он водит факелом, как глядит куда-то в потолок, хотя там ничего не разглядишь, как прижимает к себе Марка, который плетется рядом с ним, словно его ведут на заклание.