Евгений Ким – Станция «Европа» (страница 11)
Откуда это “на заклание” взялось, думает Лана, откуда все это берется? Опять трогает живот. Вот откуда, во мне теперь жизнь, и Бог так, наверное, говорит со мной. Но Бога нет, ведь нет же? Это все беременность. Она вспоминает, что когда мама носила Марка, то тоже говорила странные вещи.
Лана догоняет отца. Он молчит, не смотрит на неё, но по лицу его Лана видит, что отец напряжен, как будто ждет чего-то. Брови сдвинуты, губы сжаты в такую тонкую линию, что их даже не видно из-под усов. Желваки на лице играют.
Последний раз он такое же лицо делал, когда они разбудили пещерного тролля. Встал ночью посреди пещеры и пялился в темноту, словно пытался силой воли разогнать ее. Что ты стоишь, спросила она его тогда, а он как закричит: “Тролль!” — схватил за шкирку Марка, который уже давно спал, закинул его себе на плечо, на другое плечо рюкзак. И тут раздается вопль тролля, который до сих пор страшно вспоминать.
Вылетели они из пещеры — и в сугроб ближайший с головой. Тролль вышел следом и давай реветь, так что сугробы дрожали, а они друг к другу жмутся. Отец Марку рот зажимает, чтобы тот не мог даже пискнуть, а Марк лежит, глаза на Лану вылупил — и писает в штаны, да так много, что лужа растекается и растекается по снегу, уже и ее штанина мокрая. А тролль все ревет и ревет, и ходит вокруг пещеры. Она уже не помнит, сколько они там пролежали, но с тех пор пещеры они обходят стороной.
Лана трогает отца за плечо.
— Не молчи.
— Здесь кто-то есть.
— Где?
Он оглядывается, светит факелом по сторонам, но вокруг просто пустой туннель. Бетонные стены, бетонный пол, тьма куда ни посмотри, ни души.
— Там, — отвечает и кивает на потолок. — Слышишь?
Лана смотрит наверх, там ничего не видно, просто чернота. Но затем до нее долетает звук, будто кто-то скребется и шепчется в темноте. Такой звук бывает, когда в пургу заледенелые снежинки по сосновой коре стучат.
— Идем, — шепчет отец. — Не смотри туда. Пусть тьма будет тьмой.
Но Лана уже достает фонарь из кармана и наводит на потолок. На какое-то мгновение она замирает, пытаясь понять, что видит — и не может. Такое ощущение, что потолок живой и движется под светом ее фонаря, как кипящая вода в котелке, как снежная стена во время метели.
И тут с потолка на нее падает паук.
Глава 7
Она застывает на месте, не в силах пошевелиться.
— Лана! — кричит отец.
Толкает ее.
Марк визжит так, что закладывает уши.
Она падает на бетонный пол.
Фонарь вылетает из рук — крах! — разбивается о землю.
Лана чувствует удар копчиком о землю, но боли нет. Боль придет после. Сейчас она думает лишь о том, чтобы не выронить из рук факел.
Паук приземляется на лапы в паре метров от нее. Огромный. Таких пауков никогда не было и быть не может. Лана это знает. Пауков она никогда не встречала, но видела картинки в книжках, которые они иногда находили в заброшенных библиотеках: “Мир животных”, “Наша планета”, “Путеводитель по Австралии”.
Он размером с крупную собаку, тело покрыто толстыми пластинами, которые двигаются друг под другом, словно броня, лапы как ветки черной березы: толстые, мохнатые, мощные, на их концах темнеют изогнутые когти, потрескавшиеся от времени и холода.
Такие когти превратят любую одежду в лоскуты, вспорют любой живот, перережут любую глотку. Во рту у него жвалы и щелкает что-то, словно кости мертвеца в мешке стучат друг о друга. На голове восемь черных глаз, по четыре с каждой стороны, каждый глаз размером с кулак ребенка — пустые и в то же время глубокие, как заброшенный колодец: смотришь в них, и кажется, что тебя засасывает в какую-то гниль, где человеку не место, где тьма и вечный холод, откуда единственный выход — смерть.
Лана взмахивает факелом как раз в тот момент, когда паук прыгает на нее.
Удар.
Тварь отпрыгивает от пламени, как теннисный мячик от ракетки.
Откуда-то возникает отец и протягивает ей руку, помогает встать на ноги. Марк вжимается так сильно в его бок, что кажется: они один организм, ошибка природы, соединившая в одно тело мужчину и маленького мальчика.
— Ты в порядке?
Лана кивает, смотрит на паука.
Тварь сжимается в комочек у стены туннеля, гладит лапами то место, где у нее были глаза. Даже в свете факела Лана видит, что глаз больше нет — пламя сожгло их, и теперь на их месте как будто лопнувшие волдыри.
Она делает шаг к пауку, чтобы добить его, как вдруг с потолка раздается какой-то звук и рядом с ней падает еще одна тварь. Затем еще одна. И еще.
— Папа! — истошно вопит Марк.
Вокруг твари. Одна, две, три, четыре, десять, двадцать… Света от факелов не хватает, чтобы увидеть, сколько.
Стучат своими когтями о бетонный пол, пожирают их своими черными глазами, перебирают лапами в предвкушении.
Лана выкидывает руку с факелом вперед, машет им. Отец делает так же со своей стороны.
Пауки пятятся назад. Огонь их пугает, но они словно выжидают подходящий момент, чтобы броситься. Тогда их уже ничего не спасет от этих тварей.
Отец отдает ей свой факел, кричит прямо в лицо, брызжа слюной:
— Прикрой меня!
Она чувствует спину отца, но не видит, что он делает. Марк втискивается между ними, он уже не кричит – пищит. Если не сойдет с ума, станет сильнее, думает Лана. Она стоит, вытянув обе руки в стороны, в каждой по факелу. Если посмотреть на них со стороны, можно подумать, что они герои какой-то старинной картины, картины ужасов, написанной художником с больным воображением.
Лана разворачивается к отцу.
Алекс заряжает ружье, взводит курок. Длинные волосы в беспорядке, налипли ему на лицо. Рот открыт, грудь поднимается и опускается так, словно он только что поднялся в гору с Марком на плечах. Но в его глазах Лана видит то, чего давно уже не видела. Тихую ярость.
Вспышка разрывает тьму.
У нее перед глазами все плывет, на какое-то мгновение Лане кажется, что выстрела не было, а ружье просто испустило свет, как какой-то мифический артефакт, созданный для того, чтобы отгонять орков. Но через секунду ее барабанные перепонки разрывает боль, и она понимает, что ее просто-напросто оглушило еще до того, как она успела услышать звук.
Выстрел разносит тварей на части: лапы, глаза, клешни, какие-то кишки — разлетаются по туннелю, словно иголки с сосны во время пурги.
Отец давит ей в спину, заставляя Лану повернуться на сто восемьдесят градусов.
Выставляет ружье, направляет его на тварей на Ланиной стороне.
Пауки зачарованно глядят на черный ствол сотнями глаз, словно пытаются силой мысли переманить его на свою сторону, заставить развернуться на своего хозяина, плюнуть огонь ему в лицо, стереть с него все человеческое — и заставить его гнить, гнить, гнить.
Но отец сильнее.
Вспышка. Снова Лана теряет зрение на секунду. И по-прежнему ничего не слышит. Интересно, она оглохла навсегда?
Чувствует брызги от разлетающихся на куски тварей у себя на лице. Хочется вытереться, но в руках факелы.
Отец открывает рот, что-то кричит ей, но, кроме каких-то вибраций, ее уши не улавливают ничего. Все же понимает: отцу нужно перезарядить ружье.
Пока отец лезет за патронами, она размахивает факелами — попробуй подойди. Кыш-кыш.
Повсюду — ошметки. Смердит так, что её вот-вот вырвет. Но Лана думает лишь о том, что надо дать отцу время.
Сколько у него патронов? — думает она, прижигая одну тварь, которая подошла слишком близко. Паук визжит и брызжет какой-то жидкостью. Капли попадают Лане на руку, обжигая ее.
Она вскрикивает от боли и роняет факел, который тут же гаснет.
Тут же её кусают в другую руку — и она роняет второй факел.
Факел падает, но не гаснет.
Черная тень летит на нее, растопырив все восемь лап, выпучив все восемь глаз.
Так выглядит смерть, думает Лана, закрывая одной рукой лицо, а другой живот.
Отец, должно быть, снова стреляет, из ствола вылетает яркое пламя.