Евгений Кампута – Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ» (страница 2)

Он повертел его в руках, и луч света упал на металлическое кольцо возле кнопки. Там, мелким старательным почерком, кто-то выцарапал слова:

«ОТКРЫВАТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ ПОЛНОЙ И АБСОЛЮТНОЙ БЕЗНАДЁЖНОСТИ»

Он замер.

Полная. И абсолютная. Без всяких «но» и «может быть». Вот же оно. Вот этот случай. Ему нельзя было оставить щенка. Ему нельзя играть так, как хочется. Ему нельзя изменить правила взрослых.

Всё кончено. Всё безнадёжно.

Значит... можно открыть?

Палец сам потянулся к холодной металлической кнопке. Марк сжал в кармане воображаемую лапку Пушина — тёплую и доверчивую.

И нажал.

Механизм щёлкнул, скрипнул — и зонт резко раскрылся с сухим, громким хлопком.

Ничего не произошло. Просто старый, дырявый, никому не нужный зонт.

«Ну и что? Глупости», — с горькой досадой подумал он и хотел сложить его обратно, как вдруг его взгляд упал на пол.

Тень.

От любого другого предмета тень была бы просто серым пятном. Тень от этого зонта была совершенно чёрной, густой, как чернила. И она не просто лежала на полу — она дышала. Её края чуть заметно колыхались, а сама она пульсировала, подобно сердцу, отлитому из тьмы.

Марк заворожённо смотрел на это пятно. Сквозь звенящую тишину начал пробиваться звук — далёкий свист и едва уловимый, визгливый лай. Он доносился прямо из глубины чернильной тени.

В голове всплыло воспоминание — голос бабушки: «...никогда, никогда не наступай в чужую тень, а то она за тобой увяжется и утащит в свои сны...»

Суеверие. Чушь.

Но запрет прозвучал чётко и ясно: НЕЛЬЗЯ. Нельзя наступать в чужую тень.

И тогда в его голове, яркой звездой, родилась мысль: «А что, если именно тогда, когда ты уверен, что чего-то нельзя делать — это и есть самый верный знак, что как раз это и НАДО сделать?»

Сердце заколотилось громко. Он посмотрел на зонт, на пульсирующую чёрную дыру на полу, послушал далёкий манящий свист.

Он сделал глубокий вдох, сжал деревянную мордочку лисы в ладони и твёрдо, громко произнёс:

— Нельзя. Абсолютно НЕЛЬЗЯ наступать в эту тень.

И шагнул вперёд.

Марк не успел даже вскрикнуть — только почувствовал, как мир перевернулся, а звуки растворились в бархатном молчании. И сквозь страх вдруг пробилось странное чувство: он нарушил самое главное правило. И ничего не рухнуло.

Наоборот — началось.

Последнее, что он увидел, — как край зонта, точно крыло огромной птицы, накрывает его с головой.

А потом — только тьма. И далёкий, настойчивый свист, который теперь звучал не в ушах — а в самой середине груди. Там, где совсем недавно билось доверчивое щенячье сердце.

Глава 2

Сначала была темнота. Тёплая, густая, пахнущая какао и старыми книгами. Марк падал долго — так долго, что успел подумать: «А вдруг я вообще никогда не приземлюсь?» Но потом что-то мягкое, шелестящее подхватило его, и он открыл глаза.

И забыл, как дышать.

Над ним раскинулось небо. Но не обычное, синее, а сшитое из разноцветных лоскутков. Вон там, прямо над головой, висел кусок ситцевого облака — точь-в-точь как занавески на бабушкиной кухне. Рядом с ним примостилась бархатная тучка — пушистая, важная, будто только что с парада. А чуть дальше растянулся огромный лоскут стёганого одеяла в весёлый горошек — под таким же Марк любил прятаться, когда в детстве болел и ему читали сказки.

Вместо звёзд в это лоскутное небо были вшиты пуговицы. Разные-разные: деревянные, стеклянные, перламутровые, блестящие и матовые. Они мерцали, переливались и тихонько звенели, переговариваясь друг с другом, как старые знакомые. А в одном месте, в самом центре, зияла дырочка, из которой сочился тёплый медовый свет — он лился вниз, освещая всё вокруг мягким золотистым сиянием.

Вдруг Марк услышал вдалеке лай собаки. «А вдруг Пушин тоже здесь?» — подумал Марк. Но лай стих, как будто его и не было. «Может, показалось», — подумал Марк.

И в тот же миг пуговицы на небе вздрогнули. Сначала они зазвенели растерянно, будто переспрашивая: «Пушин? Кто это?» А потом, словно уловив его грусть, затихли. Их звон стал тише, печальнее, и по лоскутному небу пробежала лёгкая рябь, как по воде от брошенного камешка.

Одна пуговка, самая маленькая, перламутровая, часто-часто заморгала и вдруг... всхлипнула. От её всхлипа по небу разошлись круги, и все остальные пуговицы согласно вздохнули — тихо, сочувственно.

— Ой, простите, — прошептал Марк. — Я не хотел вас расстраивать. Просто мне показалось, что я услышал своего щенка.

Пуговицы немного помолчали, а потом зазвенели снова — уже спокойнее, теплее, будто говорили: «Ничего, бывает. Мы понимаем».

Марк приподнялся на локтях и огляделся.

Он лежал на поляне, устланной мятой газетной бумагой. Листы шуршали, переворачивались и, кажется, даже дышали. На одних были напечатаны странные объявления: «ПРОПАЛА СЕРЕДИНА НЕДЕЛИ! Нашедшего просьба не возвращать — нам и так хорошо», «ОТДАМ ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ в надёжные руки. Самовывоз». Другие листы были совсем белыми, пустыми, только тонкие серые линии тянулись вдоль страниц — будто ждали, когда кто-то напишет на них новые объявления и статьи.

Марк встал, сделал шаг — и земля под ногами отозвалась нежным перезвоном.

Он посмотрел вниз и ахнул.

Земля была усыпана пуговицами. Миллионами! Маленькие и большие, круглые и квадратные, с двумя, с тремя и с четырьмя дырочками. Они росли прямо из почвы, как разноцветные грибы, и при каждом шаге тихонько звенели, словно здоровались. Марк наступил на одну, красную, с золотым ободком — она ответила весёлым «дзынь!». Наступил на синюю, стеклянную — та отозвалась тонким, почти хрустальным перезвоном.

— Здравствуйте, — растерянно сказал Марк пуговицам. Те довольно зажужжали в ответ.

А вокруг, вместо деревьев, из пуговичной земли росли высокие вешалки из тёмного дерева, старые, с резными крючками. И на этих вешалках вместо пальто и плащей висели... обрывки фраз. Слова, застрявшие в горле. Незаконченные мысли. Несказанные признания.

Они тихо шелестели, пытаясь сложиться в предложения, но путались и начинали сначала.

— Я... э-э-э... — шелестело одно, серое, похожее на утренний туман.

— Ты выглядишь сегодня... — не могло закончить другое, розовое и смущённое.

— А если бы я тогда... — вздыхало третье, завязанное узлом.

Марк протянул руку и осторожно коснулся одного обрывка, на котором угадывалось «я тебя...». Он был лёгкий, как паутинка, но тёплый — будто только что слетел с чьих-то губ.

И вдруг обрывок чихнул! Да так звонко, что все остальные фразы на миг замолчали и удивлённо зашелестели.

— Будьте здоровы, — машинально сказал Марк.

— Спасибо, — еле слышно прошелестело в ответ.

А с лоскутного неба тем временем начал накрапывать дождик. Только капли были не мокрые, а сухие — чаинки! Они пахли мятой и бергамотом, мягко падали на газетную поляну и тут же прорастали маленькими зелёными кустиками. На кустиках прямо на глазах набухали бутоны, распускались и через минуту уже зрели крошечные фарфоровые чашечки — белые, с золотым ободком, точь-в-точь как у бабушки в серванте.

Марк, заворожённый, протянул руку к одной. Но стоило его пальцам коснуться хрупкого фарфора, как чашка звонко пискнула, сморщилась и — шлёп! — превратилась в плоскую пуговицу, которая звонко покатилась по земле.

— Эй! — возмутился Марк. — Это нечестно! Так нельзя!

— Нельзя? — неожиданно раздалось откуда-то из-за куста. — Ой, не могу! Кто же в Бредогорье говорит «нельзя»? Это самое скучное слово на свете! От него даже смех пропадает! Оно как суп без соли — вроде есть, а удовольствия никакого!

Из-за чайного куста выкатился ёжик. Но не простой, а прозрачный, как хрусталь. Сквозь него было видно, как перекатываются внутри крошечные смешинки. Его иголки сверкали на солнце, и на кончике каждой дрожала серебристая капелька — застывший, но живой смех.

— Привет! — выдохнул Марк.

— Привет! — ёжик подбежал поближе и встал на задние лапки, забавно балансируя. — Я Фырок! Последний смешок, который выскочил и сбежал, когда кто-то слишком резко перестал хохотать. Представляешь, сидит человек, смеётся, смеётся, а потом бац! — вспоминает, что утюг не выключил. И весь смех как корова языком слизнула. А я — самый последний — успел выпрыгнуть. И теперь живу тут, помогаю смеяться.

Он тряхнул иголками, и капельки смеха разлетелись в воздухе, оставляя за собой тонкий, едва слышный хрустальный звон.

— А ты почему такой грустный? — спросил Фырок, заглядывая Марку в глаза. — И пахнешь мандаринами. Люблю мандарины! Давай я тебя рассмешу? У меня это хорошо получается! Смотри!

Фырок кувыркнулся через голову, потом ещё раз, а когда встал на передние лапки — из его иголок вылетела целая горсть серебристых смешинок. Они брызнули прямо в лицо Марку, защекотали нос, и он, не удержавшись, рассмеялся в голос. А Фырок уже катался по земле, хихикая над своей шуткой.

— О, уже лучше! — обрадовался Фырок. — А то стоишь тут, как каменный, пуговицы давишь, даже не поздороваешься нормально. Слушай, а ты, случайно, не своё «Нельзя» ищешь? Тут одно недавно пробегало, важное такое, надутое.

— Моё «Нельзя»? — удивился Марк. — Как это? Я даже не знаю, как оно выглядит.

— Ну как же, — Фырок почесал иголкой за ухом. — «Нельзя» — они все на одно лицо. Серые, скучные, от них холодом веет. Смотри под ноги!

Марк опустил глаза и только сейчас заметил, что среди разноцветных пуговиц, радостно звенящих под ногами, попадаются и другие — серые, унылые, покрытые тонким слоем инея. От них тянуло холодной скукой, и другие пуговицы старались держаться от них подальше.