Евгений Кампута – Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ» (страница 1)

Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ»

Глава 1

Эта история произошла с самым обыкновенным мальчиком по имени Марк. Ему недавно исполнилось девять лет, он учится в третьем «К» классе и, как все прилежные ученики, в пятницу, придя из школы, сразу сделал все уроки на понедельник — чтобы потом отдыхать с чистой совестью. А отдых для него значил одно: творческий беспорядок!

И вот в субботу — а именно с этого дня и начинается наша сказка — Марку стало скучно. А скука для него — это явный сигнал: пришло время игры!

Посередине комнаты из стульев и одеяла он соорудил отличный шалаш. Под кроватью получилась уютная пещера, пол которой был устелен, конечно, не чистой одеждой — взрослые ничего не понимают! — а «шкурой поверженного мамонта»! А к стене, почти под самым потолком, был приклеен пластмассовый динозавр, который смотрел на шалаш своими хищными глазами и, казалось, только и ждал, когда Марик выйдет из своего убежища и между ними начнётся настоящая битва. Если бы мама только знала, сколько ловкости, смелости и времени потребовалось, чтобы водрузить его туда, она бы никогда не ругалась!

Но мама этого не знала. И когда она открыла дверь, то была... мягко говоря, удивлена.

— Марк, сколько раз повторять — нельзя строить замки посреди комнаты! Убери это сейчас же!

Из пещеры показалась взъерошенная голова Марка.

— Мам, я знаю, что замки нельзя... Но это же шалаш! — сказал он. — Про шалаши ты ничего не говорила...

Возможно, Марку стоило промолчать. Мама тут же заметила под кроватью «шкуру мамонта» — ту самую одежду, которую она так аккуратно сложила и выгладила. Теперь она больше была похожа на большой, разноцветный, помятый ковёр.

— Марк! Это что такое? — вскричала она. — Нельзя так относиться к вещам!

Марк не стал объяснять, что сейчас это вовсе не вещи... Разве взрослым такое понять? Повезло хоть, что мама пока не заметила динозавра на стене. Того самого динозавра, который наконец-то занял своё законное место — после десяти попыток и одного разбитого горшка с кактусом.

— И нельзя приклеивать игрушки к стенам! Я же сто раз тебе это говорила! — добавила она.

— Мам, ну он же не упадёт...

— Нельзя — значит, нельзя. Пожалуйста, убери. И, раз уж взялся за уборку, захвати заодно и мусор — вон уже полный пакет, вынеси, пожалуйста.

— Хорошо... — грустно сказал Марк.

Он уже открыл дверь, но на секунду задержался, глядя на маму. Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться в слова. Он просто вышел, прихватив мусорное ведро.

Вынос мусора оказался не таким уж скучным делом. Потому что прямо у контейнеров, на холодном асфальте, сидел Он.

Маленький, мокрый комочек, больше похожий на забытый кем-то рыжий носок, чем на живое существо. Но этот «носок» дрожал. И самое главное — у него были глаза. Два круглых, тёмных, невероятно грустных глаза, которые смотрели на Марка с таким отчаянным ожиданием, что у него защемило сердце.

— Эй, — негромко окликнул Марк, опускаясь на корточки. — Ты чей? Потерялся, малыш?

Щенок, конечно, не ответил. Он просто ткнулся холодным мокрым носом в его ладонь и жалобно поскулил. Этот звук пронзил Марка насквозь — острее любого запрета.

В голове у мальчика всё пронеслось мгновенно. Пушин. Он назовёт его Пушин. Потому что он будет пушистым, когда высохнет. Потому что у него на носу была одна-единственная веснушка, точно пылинка от одуванчика. Потому что они будут лучшими друзьями.

Марк снял свой свитер, завернул в него дрожащий комочек и, прижимая к груди, понёс домой.

— Мам! — крикнул он, ещё не переступив порог. — Ты только посмотри, кого я нашёл!

Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Её взгляд упал на свёрток в руках Марка, на торчащие из него рыжие уши — и всё её лицо стало каким-то очень усталым и мягким одновременно.

Марк вдруг вспомнил мамин рассказ. Про щенка, про её детство, про короткое взрослое «нельзя». Кажется, сейчас она смотрела не на него, а на ту самую девочку, которой когда-то тоже очень хотелось завести себе четвероногого друга.

— Марк, — сказала она тихо. — Нет.

— Но он замерзает! Он один! Мы можем его обогреть, покормить, а потом... — быстро говорил Марк.

— Марк, — мама перебила его, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая не гнётся. — Мы не можем. Ты же знаешь: у папы аллергия на шерсть. И у нас нет времени на собаку. Даже на такую чудесную...

Она нежно погладила высунувшуюся рыжую мордочку. Пушин робко лизнул её руку.

— Скорее всего, какой-то ребёнок ищет его прямо сейчас, — вздохнула мама. — Ведь наверняка у него уже есть хозяин...

— Но можно попробовать! Вдруг у папы не будет аллергии? Можно хотя бы на ночь!

— Нельзя. — В этом слове не было злости. Была окончательность. Как стена. Как приговор. — Отнеси его туда, откуда взял.

Мечта длиной в пять минут разбилась с тихим, стеклянным звоном где-то внутри. Марк молча развернулся и пошёл обратно.

Он не просто оставил щенка у контейнеров. Он отнёс его в самый дальний угол двора, к старому сараю, устроил из свитера мягкое гнездо, налил воды в жестяную крышку. Руки делали всё это медленно, словно прощались с каждой секундой. Он гладил щенка и чувствовал, как под ладонью бьётся маленькое, доверчивое сердце. И своё собственное сердце болело так, будто его тоже оставляли у сарая.

Щенок, тыкаясь носом в воду, размыл отражение неба, и Марку показалось: небо теперь пьёт вместе с ним.

Холодный ветер тронул его щёки, но Марк не чувствовал холода. Только тяжесть в груди.

Он зажмурился, представив, как Пушин вырастет большим и пушистым. Таким, каким он и должен быть — с густой рыжей шерстью, умными глазами и веснушкой на носу, похожей на одуванчиковую пылинку.

— Вот, — прошептал он, гладя щенка по мокрой голове. — Держись тут.

Щенок ткнулся носом в его ладонь — тёплый, живой, доверчивый. И в эту секунду Марк понял: он не сможет просто уйти и забыть.

— Я вернусь, — сказал он уже твёрже. — Честно. Я что-нибудь придумаю!

Щенок лизнул ему руку ещё раз — как будто говорил: «Верю».

А Марк пошёл домой, чувствуя, как у него за спиной остаётся не просто щенок, а целое, только что родившееся и уже потерянное «Можно».

Дома его встретила тихая кухня и мама, которая молча поставила перед ним чашку горячего какао. Рядом с чашкой лежали два мандарина — папа всегда покупал их по выходным, и Марк их очень любил. Мама ничего не сказала — просто нежно потрепала его по волосам. Словно сказала: «Не грусти».

Марк тоже ничего не сказал. Он смотрел на какао и думал о маме. «А ведь она не со зла всё запрещает, — пришло вдруг в голову. — Она просто боится за папу... за порядок... за то, чтобы я не поранился. Но от этого не легче».

Иногда самые большие «нельзя» не кричат. Они просто висят в воздухе — тяжёлым, невидимым колоколом.

Марк допил какао и побрёл в свою комнату. Он всё понимал про маму. Понимал, что «нельзя» — это тоже про любовь. Только легче от этого не становилось.

Разбирать шалаш совсем не хотелось. Вместо этого он взял с пола динозавра, который умудрился-таки отклеиться и свалиться.

Игрушка теперь казалась какой-то предательской. Обычная пластмассовая безделушка, которая даже удержаться на стене не смогла — отклеилась, свалилась, предатель.

«А Пушин там, под дождём, — стукнуло в виске. — Мёрзнет. Один. А этот... этот даже на стене не умеет держаться!»

Марк сжал динозавра в кулаке. Перед глазами стоял мокрый щенок с веснушкой на носу. Тот, кого он обещал спасти. И сам же и бросил.

Внезапная злость подкатила к горлу. Злость на себя, на маму, на весь мир. Он не крикнул — кричать нельзя. Он просто швырнул динозавра об пол. Тот подпрыгнул с глухим стуком и закатился под шкаф.

«И правильно, лежи там», — мрачно подумал Марк и с размаху хлопнул дверцей шкафа.

Ответный звук был совсем другим. Не глухим ударом, а звонким, дребезжащим шлепком — словно с полки спрыгнула большая птица.

Марк обернулся.

На полу лежал зонт.

Марк замер. Он никогда раньше его не видел. Никогда. А теперь он лежал. Откуда?

Длинный, чёрный, складной, с тёмно-деревянной ручкой, вырезанной в форме головы лисы. Хитрая мордочка с острыми ушками смотрела прямо ему в глаза — и на миг Марку показалось, что лиса подмигнула. Он моргнул. Нет, просто игра света. Или нет?

Странно. Мама такие не носит. У бабушки вообще зонта нет, а если и есть, то что ему делать у него в комнате, когда бабушка живёт далеко в деревне? И откуда у старой вещи такая ручка — дорогая, резная, словно из прошлого века?

Марк присел на корточки возле зонта. В воздухе будто висело что-то... необычное. Как перед грозой. Или перед чудом.

Ткань была старой, потёртой, словно зонт пережил не одну сотню дождей. И её покрывали странные, будто специально выцветшие узоры. Они вились по чёрному полю, как тропинки в лесу. Марк вдруг поймал себя на мысли, что эти узоры хочется разглядывать бесконечно — они словно двигались, переливались, рассказывали историю.

Чью историю?

Он протянул руку и коснулся ручки. Дерево под пальцами было тёплым — будто его кто-то держал только что. Или будто оно ждало именно его прикосновения.

Лиса смотрела на Марка своими хитрыми глазами и молчала. Но молчала она как-то... многообещающе.

Марк поднял зонт. Тот оказался на удивление лёгким.