Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 5)
За столом кто-то тихо усмехнулся, будто услышал старомодную нелепость.
Академик Янов сделал пометку на планшете и произнес:
— Включить в пояснительную записку: «Сокращение именования способствует снижению аффективной турбулентности и повышению дисциплины потока».
Так было с каждым пунктом.
Любое человеческое чувство сначала называли проблемой.
Потом — источником конфликта.
Потом — фактором страдания.
Потом — подлежащим устранению.
И уже через пару недель проектные регламенты превратились почти в готовые каноны.
«Идущий должен сохранять ритм, не задавая вопросов о конечной цели, если цель подтверждена Светом».
«Взаимное прикосновение допускается лишь при технологической необходимости».
«Старые семейные связи подлежат архивированию как память, но не как руководство к действию».
«Остановка вне разрешенного узла указывает на внутреннее отклонение».
«Свету известно, сколько человеку нужно сна, пищи и смысла».
Мария слушала всё это и иногда ловила себя на страшной мысли: если долго сидеть в таком зале, если долго слышать эти голоса, эти спокойные термины, то начинаешь не возражать, а уставать возражать. А уставший разум — уже наполовину согласившийся.
Однажды после заседания Янов подошёл к ней сам.
— Вы очень напряжены, Мария Сергеевна.
— Удивительно, правда? — ответила она.
— Ваше сопротивление объяснимо. У вас личный случай. Но поймите: частная трагедия не должна мешать исторической необходимости.
— Историческая необходимость, — повторила Мария. — Это когда у матери забирают дочь и называют это оздоровлением?
Янов помолчал.
— Ваша дочь не умирает. Она войдет в новый мир без груза.
— Без груза? Вы называете любовь грузом?
— Любовь слишком часто оказывалась поводом для войны, собственности, ревности, отчаяния, саморазрушения.
— А без неё что остается?
Он посмотрел на нее почти мягко. Именно это было самым жутким в людях, подобных ему: они искренне верили, что делают добро.
— Покой, — сказал он. — А после стольких веков человечество заслужило покой.
— Мертвые тоже очень покойны, — ответила Мария.
Он ничего не сказал и ушёл.
Слова, которые не умеют возражать, всегда уходят молча.
Первый участок Дороги начали укладывать весной.
Город к тому времени уже почти не принадлежал себе. Центр расчистили. Несколько кварталов старой застройки снесли до основания, вместе с магазинами, дворами, подвалами, где прятались люди, и маленькой часовней у бывшей трамвайной линии, где ещё пахло воском, хотя свечей там давно не зажигали.
На месте всего этого вытянулось черное гладкое полотно.
Оно было слишком ровным для мира, в котором всё давно было перекошено. Слишком чистым. Слишком длинным. По краям поставили автоматические узлы питания и гидрации, капсулы сна, маяки интервалов, щиты с символом Света и стрелками вперед. Ночью новый путь слабо светился изнутри, как кожа у мертвого, если под неё положить лампу.
Люди приходили смотреть на строительство как на чудо.
— Видишь? — говорили одни. — Наконец-то хоть что-то строят, а не рушат.
— Видишь? — говорили другие. — Вот он, выход.
Мария смотрела и думала только об одном: как легко человек соглашается на новую клетку, если перед этим долго держать его в дыму.
Глебу предложили работу на полотне.
Металл, узлы крепления, сервисные люки, корпуса распределителей — нужны были такие руки, как его. Оплата обещалась в двойном пайке и расширенном медицинском доступе.
— Не пойдёшь, — сказала Мария.
— Не пойду, — ответил Глеб.
Но через три дня он всё же подписал контракт.
— Почему? — спросила она, когда увидела у него в кармане пропуск.
— Потому что, если я не буду там, я вообще ничего не узнаю. Потому что если они делают из мира эту свою длинную могилу, то я хотя бы посмотрю, где у неё швы. И потому что двойной паек — это возможность хоть иногда носить Насте фрукты, если она еще помнит вкус.
Мария хотела возразить, но не смогла. Они оба уже давно жили так, что каждое решение пахло предательством, а другого выбора всё равно не было.
Работа на полотне изменила Глеба.
Домой он возвращался поздно, усталый, пропахший гарью, машинным маслом и новой химией, которой покрывали асфальт. Сначала молчал от усталости. Потом — от того, что увидел.
— Они не просто дорогу строят, — сказал он однажды ночью, сидя на кухне в темноте. — Они сразу строят ритуал. Разметка, интервалы, точки сна, точки еды, звуковые сигналы, молитвы-объявления. Всё продумано так, чтобы человек перестал сам решать, когда ему остановиться, с кем идти, о чем думать. Их инженеры работают вместе с жрецами.
— Жрецы?
— Да. Настоящие бухгалтеры духа. Меряют, сколько человеку положено печали, сколько памяти, сколько молчания.
Он вынул из кармана скомканный лист.
Это была техническая схема с пометками. На обороте Глеб чьей-то угольной рукой написал:
«Если путь становится единственным, значит, он уже не путь, а приговор».
Мария долго смотрела на эти слова.
— Ты с ума сошел? Если это найдут...
— Пусть сначала найдут, кто еще помнит, что у человека есть право стоять.
Глава
IV
. Настя-17