Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 6)

Летом Белые палаты начали новую фазу.

Детей, прошедших синхронизацию, переводили в учебные контуры Света. Там их учили по ускоренной программе: ритмам движения, базовым правилам Дороги, модели отказа от частных привязанностей, дисциплине сна, правильному восприятию боли как ненужного сигнала.

Марию и Глеба допустили на показательный день.

В большом светлом зале стояли ряды детей в одинаковой одежде. Они были разного возраста, но вели себя одинаково: спокойно, ровно, будто каждый из них внутри был не отдельной жизнью, а отголоском одной и той же команды.

На стене мерцала надпись:

«Ребенок свободен тогда, когда его будущее не зависит от чужой слабости».

Вдоль рядов шла наставница и задавала вопросы.

— Что важнее: имя или направление?

— Направление, — отвечали дети хором.

— Что делает человека уязвимым?

— Избыточная привязанность.

— Кому доверяется ритм жизни?

— Свету.

— Что следует делать, если рядом плачет человек?

— Сохранять свой ритм и не поддаваться аффективному заражению.

Когда очередь дошла до Насти, Мария вцепилась пальцами в край стула так сильно, что ногти заболели.

— Назовите себя, — сказала наставница.

Девочка подняла голову.

— Переходная единица А-17 детского контура, — произнесла она.

Мария закрыла глаза.

Глеб сидел неподвижно, как литой.

— Архивное имя? — продолжала наставница.

— Настя, — сказала девочка без всякого оттенка.

— Имеет ли архивное имя практическую ценность?

— Только для справочной связи с прежним контуром.

После демонстрации родителям разрешили подойти.

Мария присела перед дочерью, пытаясь поймать хоть что-то знакомое в лице, в ресницах, в изгибе губ. Всё было её. Всё было прежнее. И именно поэтому хотелось кричать.

— Настенька, посмотри на меня. Ты помнишь песню про лодочку? Ты любила, когда я...

— Песенные конструкции относятся к эмоциональной дезорганизации раннего возраста, — аккуратно ответила девочка.

Глеб, до этого молчавший, вдруг встал и опрокинул стул.

— Хватит! — рявкнул он так, что звук отразился от белых стен. — Хватит делать вид, что это ребенок! Вы всё выели из неё! Вы слышите? Вы выскребли её изнутри!

Охрана оказалась рядом мгновенно.

Мария вцепилась в его рукав.

— Глеб, не надо!

Но он уже не слышал.

— Настя! — крикнул он. — Это ты! Слышишь? Ты — Настя! Ты любила суп с укропом и боялась темноты в ванной! Ты рисовала круги! Ты спала, уткнувшись мне в плечо! Ты — не индекс!

На миг девочка дрогнула.

Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Как дрожит поверхность воды, если в соседней комнате закрыли дверь.

И этого оказалось достаточно, чтобы наставница быстро коснулась браслета на своём запястье.

— Увести единицу А-17 на углубленную стабилизацию, — сказала она.

— Нет! — Мария метнулась вперед, но её уже держали за локти.

Настю увели.

Это был последний раз, когда они видели её без дистанционного стекла.

После той сцены Глеба сняли с работы на основном полотне и перевели в обслуживающий цех. Формально — за нарушение дисциплины. Неформально — чтобы не допускать к важным узлам человека, у которого еще остались живые нервы.

Он не протестовал.

Теперь он приходил домой раньше, но дома от этого не становилось легче. Молчание между ним и Марией не было ссорой. Оно было той тяжестью, которая возникает, когда два человека любят друг друга, но оба чувствуют себя беспомощными.

Однажды ночью Мария проснулась от глухих ударов в кухне.

Глеб сидел у стола и что-то выстукивал по металлу маленьким молотком, стараясь работать через тряпку, чтобы не шуметь.

— Ты с ума сошел? — шепотом спросила она. — Три часа ночи.

Он поднял голову.

Глаза у него были красные, не от слез — от бессонницы.

На столе лежали медальоны.

Десятки.

— Я больше не могу, — сказал он. — Если я ничего не сделаю, я сам стану таким, как они. Ровным. Удобным. Спокойным.

— И что ты собираешься сделать медяшками против целой системы?

— Не против системы. Для людей. Чтобы они хотя бы знали: где-то есть другое тепло.

Он взял один кругляш, провел большим пальцем по рельефу пламени.

— Смотри, Мария. Свет сверху — холодный. Он всех делает одинаковыми, как мертвый снег. А костер всегда собирает разных. Возле костра люди ближе. Возле костра рассказывают истории. Возле костра плачут, смеются, варят еду, греют руки, целуются, молчат. Костер не ведет в одну сторону. Он просто греет. Вот что они ненавидят больше всего — место, где человек может остаться человеком без приказа.

Мария села рядом.

— Ты хочешь поднять людей?

— Нет. Люди слишком устали, чтобы их поднимать. Я хочу оставить знак. Иногда знака достаточно, чтобы кто-нибудь через годы не сошел с ума окончательно.

Она положила ладонь поверх его ладони.

В ту ночь они не спали до рассвета.

Глеб делал медальоны.

Мария продевала в них шнурки.