Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 4)

Только слишком спокойны.

— Настенька, — прошептала Мария и бросилась к ней.

Девочка посмотрела на мать внимательно, словно на незнакомую женщину, которая зачем-то нарушила дистанцию.

— Допустимое расстояние меньше этого? — спросила она у стоявшего рядом куратора.

У Марии внутри будто что-то оборвалось с таким звуком, который не слышат ушами.

— Настя... это я. Мама.

Девочка моргнула.

— Архивное имя: Настя, — произнесла она, как будто читала карточку. — Текущий статус: переходная единица детского контура.

Глеб схватился за спинку стула, потому что ноги вдруг стали не своими.

— Что вы сделали? — спросил он хрипло.

Куратор ответил с лёгкой гордостью:

— Мы спасли её от всего, что могло причинить будущую боль.

Когда человека лишают всего разом, он кричит. Когда у него забирают самое главное, но оставляют форму прежней жизни, он долго не понимает, как ему горевать. Именно это случилось с Марией и Глебом.

Им не вернули Настю домой.

Им разрешили навещать её по графику. Два раза в неделю по двадцать минут в присутствии наблюдателя.

Девочка больше не кашляла.

Не плакала.

Не смеялась.

Не тянулась к матери руками.

Не спрашивала, можно ли на ночь почитать сказку.

Не засыпала у Глеба на плече.

Она сидела ровно и отвечала на вопросы корректно, как обученный голосовой модуль.

— Ты помнишь наш дом?

— У меня нет необходимости хранить нерабочие пространственные узлы.

— Ты помнишь, как рисовала круги?

— Визуальные паттерны детской фазы не имеют практического значения.

— Ты любишь нас?

— Категория «любовь» не применяется в новой модели синхронизации.

Выйдя из комплекса после третьего посещения, Мария села прямо на ступени и не смогла встать. Глеб опустился рядом.

Снег в тот год шел серый.

— Я всё время думаю, — сказала Мария, не поднимая глаз, — может быть, наша Настя умерла в ту ночь, а это... просто сохраненная оболочка.

— Не говори так.

— А как говорить? Они убили её так, что даже похоронить нечего. Даже могилы нет. Как это оплакать?

Глеб долго молчал, глядя перед собой.

— Костром, — сказал он вдруг.

— Что?

— Это всё холодное. Свет их, палаты их, лица, слова, порядок. Всё без тепла. Значит, помнить надо не светом. Помнить надо огнем.

Через несколько дней он принес домой маленький медный кругляш.

На нем был выдавлен странный знак — неровный костер: несколько коротких языков пламени над пересечением веток.

— Зачем? — спросила Мария, разглядывая медальон.

— Чтобы не забыть разницу между их светом и нашим теплом.

Он сделал дырочку, продел шнурок и повесил медальон ей на шею.

— Пока он при тебе, не дай им убедить себя, что холод и есть истина.

Это был первый медальон.

Потом Глеб сделал ещё три.

Потом ещё десять.

Потом еще.

Он начал давать их тем, кто выходил из Белых палат с таким же пустым лицом, какое было у Марии. Тем, кто потерял ребёнка, не потеряв тела. Тем, у кого муж ушёл на работы Света и вернулся уже почти без памяти о доме. Тем, кто хотел хоть чем-то удержать в руках то, что нельзя было сохранить документом.

Медальон с костром стал ходить по городу тихо, из ладони в ладонь.

О нём не говорили вслух.

Его прятали под одеждой.

Им не молились.

Его просто касались пальцами в самые тяжелые минуты.

Как будто маленький кусок металла способен доказать человеку, что он еще не до конца остыл.

Глава

III

. Когда пишутся правила

В Комитете траектории кипела работа.

Именно так потом будут говорить в учебных сводках: «кипела работа», «разрабатывалась единая модель», «создавались правила движения». На самом деле это было больше похоже на то, как хирурги, не очень любящие пациента, спорят, что именно отрезать первым, чтобы он меньше мешал.

Мария продолжала ходить на заседания как специалист Архива. Отказ означал бы немедленное лишение пайка, доступа к лечению и, возможно, последних встреч с Настей. Свет умел держать людей не только страхом, но и крошками надежды.

На одном из заседаний обсуждали личные обращения.

— Имена порождают лишнюю эмоциональную нагрузку, — говорил священнослужитель нового обряда, отец Платон. — В имени слишком много частного. Оно цепляет, привязывает, дробит общее.

— Но без имен люди не смогут различать себя, — возразила Мария.

— Для различения достаточно индекса, — ответил он. — А вот для страдания имя необходимо.

— Для любви тоже, — сказала она.