Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 3)
— Для чего здесь я? — спросила Мария позже, когда их разделили по секциям.
Ей ответила женщина в белом костюме, представившаяся куратором по человеческому архиву:
— Потому что вы работаете с именами. А нам нужно, чтобы переход был мягким. Люди должны быть перенесены из старой системы идентичности в новую без потери учёта.
— Без потери учёта, — повторила Мария. — А без потери человека?
Женщина не улыбнулась, но губы её слегка дрогнули.
— Человек, Мария Сергеевна, слишком долго понимал себя как хаос. Пришло время понять себя как направление.
После совещания ей выдали папку с грифом временной секретности. Дома, за кухонным столом, пока Настя спала, Мария и Глеб читали её вместе.
Внутри были первые проекты правил.
Не законов. Не уставов. Именно правил.
«Единица, вступившая на полотно Нити, обязана сохранять постоянное движение в пределах допустимого ритма».
«Пространство между единицами должно исключать физический контакт как источник аффективной нестабильности».
«Питание, отдых и репродуктивный цикл переходят под координацию Света».
«Личные имена сохраняются лишь как архивные пометки, не влияющие на траекторию».
«Отклонение от маршрута трактуется как движение к ложной цели».
Глеб молча дочитал до конца, закрыл папку и положил ладонь сверху так, словно хотел приглушить что-то живое, шевелящееся внутри бумаги.
— Это не дорога, — сказал он. — Это длинный способ сделать кладбище движущимся.
Мария ничего не ответила.
Она думала о Насте.
В последние дни девочка всё чаще кашляла.
Глава
II
. Белая палата
У детей болезнь приходила быстро.
Сначала — сухой кашель, как будто внутри груди поселился мелкий песок. Потом — жар, тяжелое дыхание, синеющие губы. Врачи называли это аэрозольной лихорадкой, но все знали, откуда она бралась: город дышал пеплом уже много лет. Трубы, химические облака, горящие свалки, испарения от старых заводов — всё это входило в легкие, как новый воздух мира. Организм взрослого ещё как-то терпел, а детский ломался.
Настя заболела в середине ноября.
Она лежала на диване, раскрасневшаяся, и даже круги свои рисовать перестала. Мария прикладывала мокрую тряпку ко лбу, поила её водой по ложечке, шептала бессмысленные ласковые слова, которыми мать всегда пытается обмануть и ребёнка, и саму смерть.
Глеб метался между аптечными складами, госпиталем и домом. Принёс кислородный баллон с полурабочим клапаном, достал через знакомых антибиотики, упросил старого врача из соседнего подъезда прийти ночью без записи.
Врач, послушав Настю, молча опустил глаза.
— Что? — спросила Мария так тихо, что это было уже почти беззвучно.
— Легкие забиты. Я могу только облегчить... — начал он.
— Нет, — перебил Глеб. — Не облегчить. Спасти.
Старик посмотрел на него с той усталой жалостью, которая страшнее любого приговора.
— Сейчас спасают только в Белых палатах, — сказал он. — Но туда берут по квотам, и...
Он не договорил, потому что в дверь уже стучали.
На пороге стояли двое в серых комбинезонах Света.
— Мария Сергеевна? Глеб Андреевич? Ваш ребенок внесён в список на неотложное восстановление в рамках пилотной программы биокоррекции. Вам необходимо собраться немедленно.
— Откуда вы знаете? — прошептала Мария.
— Свет знает потребность раньше запроса, — ровно ответил один из них.
Белая палата находилась в комплексе бывшего перинатального центра. Там всё сияло не человеческой чистотой, а лабораторной пустотой. Стены без единой трещины. Пол без единого следа. Люди в бесцветной форме. Двери, открывающиеся без шума. Никакого запаха лекарства, крови, пота — только холод, стерильность и что-то еще, напоминающее озон после грозы.
Настю унесли сразу.
Марию и Глеба оставили в комнате ожидания, где на стене светилась фраза:
«Боль — это задержка на пути к совершенному состоянию».
Часы там не тикали. Время в таких местах отмеряется не стрелками, а сердцем.
Через несколько часов к ним вышла девушка-врач, слишком молодая, слишком ровная, будто и её уже когда-то вылечили до потери лишних чувств.
— Состояние стабилизировано, — сказала она.
Мария закрыла лицо руками и впервые за двое суток заплакала по-настоящему, со звуком.
— Когда мы её увидим? — спросил Глеб.
— После завершения адаптационной фазы.
— Какой ещё фазы? — он шагнул к ней так резко, что охранник у двери сразу насторожился.
— Пилотная программа включает не только восстановление тканей, — спокойно объяснила врач. — Свет показал, что для полноценного оздоровления ребенка необходимо устранить глубинные причины будущего страдания. Страх. Аффективную зависимость. Хаотическую привязанность. Детская психика будет синхронизирована.
— Вы с ума сошли? — выдохнула Мария. — Она ребёнок.
— Именно поэтому шансы особенно высоки, — ответила врач.
Глеб ударил ладонью по стеклянному столу так, что тот дрогнул.
— Верните нам дочь.
— После завершения процедуры вы получите её в стабильном состоянии.
Врач впервые посмотрела на него не как на объект разговора, а как на источник шума.
— Ваш ребенок будет принадлежать жизни, а не вашей панике.
Это была фраза нового времени: гуманная снаружи и бесчеловечная внутри.
Настю они увидели только через двое суток.
Она сидела на белом стуле в белой рубашке, выпрямив спину. Жар спал. Губы больше не синели. Глаза были открыты, ясны.