Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 14)

— После Трансфера ты сбился с ритма.

— Ты слышал, что он говорил?

— Не слушал.

— А если бы послушал?

— Это бессмысленный вопрос.

Я лег в свою ячейку, но не закрыл глаза.

— 78, — тихо сказал я в темноту. — Ты когда-нибудь думал, кто написал правила?

Из соседней ячейки не сразу пришел ответ.

— Источник не имеет значения, если порядок работает.

— Но у любого текста есть автор.

— У текста — да. У истины — нет.

— А если правила — не истина, а только текст?

Он повернулся, и я услышал легкий шелест ткани.

— Ты устал.

— Мы знаем историю мира, — не отступал я. — Знаем, что когда-то существовали книги, в которых люди спорили, верили, сомневались. Знаем, что были философы, поэты, правители, пророки. Значит, кто-то и это придумал. Кто-то решил, что человеку лучше без выбора.

— И оказался прав.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы живем.

Я усмехнулся в темноте, хотя усмешка вышла горькой.

— Мы существуем. Не уверен, что это одно и то же.

78 долго молчал.

— Помнишь формулу исторического цикла? — наконец произнес он. — Свобода порождает хаос. Хаос рождает страх. Страх создает порядок. Порядок сохраняет вид.

— Вид? Не человека?

— Вид важнее отдельного человека.

Я закрыл глаза. И впервые за весь путь мне показалось, что Дорога не просто ведет нас вперед. Она растягивает нас, как тесто, пока от каждого не останется только пригодная для потока форма.

Сон пришел поздно и был беспокойным. Мне снилось лицо Максима — не как лицо сумасшедшего, а как лицо человека, который видел что-то и не смог унести увиденное в одиночку. Мне снился его голос. Мне снился огонь на медальоне. Я никогда не видел настоящего огня, но во сне он был горячим, живым, трескучим. Проснувшись, я еще чувствовал этот треск где-то в груди.

Следующие дни превратились в длинную полосу внутреннего шума.

Я шел, как и прежде, соблюдая дистанцию, вовремя питаясь, вовремя ложась спать. Со стороны во мне ничего не изменилось. Но внутри будто кто-то сдвинул плиту. Там, где прежде лежал ровный слой выученных истин, появилась трещина. Из нее тянуло холодом, интересом, страхом и чем-то еще — тем самым неразрешенным движением души, которое на Дороге называли болезнью мышления.

Я стал внимательнее смотреть на лица. Раньше они сливались в одно общее, теперь начали различаться. У кого-то губы были сжаты в привычку терпеть. У кого-то взгляд слишком покорно проваливался в даль. Кто-то шел так, словно не просто двигался, а нес на себе невидимый груз. Одинаковость, в которую нас так долго упаковывали, вдруг распалась на множество мелких человеческих отклонений. И от этого было еще тяжелее. Потому что, если люди различны, значит, возможно, и путь для каждого не обязан быть одним.

В один из переходов я не выдержал.

— 78, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Мы как раз шли по участку, где потоки чуть разрежались. Я огляделся, сунул руку в карман и на ладони раскрыл медальон.

78 посмотрел на него без удивления, но очень жестко.

— Откуда это у тебя?

— Он дал. Тот Трансфер.

— Ты должен немедленно выбросить это в первом утилизационном секторе.

— Ты даже не спросил, что это значит.

— Значение уже задано правилами.

— А если правила ошибаются?

— Они не ошибаются.

— Потому что так сказано в правилах?

Он резко повернулся ко мне.

— Потому что без них не было бы ничего. Не было бы мира. Не было бы тебя.

Я сжал медальон в кулаке.

— А если «мир» и «жизнь» — не одно и то же? А если этот предмет просто… знак?

— Знак чего?

— Того, что за пределами Дороги тоже что-то есть.

— Есть, — ответил 78. — Распад. Ложь. вырождение. Пустые руины старого мира.

— Откуда ты знаешь, если не видел?

— Потому что видел достаточно в знаниях, которые нам даны.

— Знания без опыта — это чужая память, — сказал я неожиданно даже для себя.

Он нахмурился. На Дороге редко кто говорил фразами, которые нельзя немедленно проверить на соответствие правилам.

— Ты заражен, — произнес он тихо.

Это было почти страшнее прямого обвинения. «Заражен» — так говорили не о теле, а о мышлении.

— Нет, — возразил я. — Я впервые, может быть, здоров.

Мы еще долго спорили в тот день, и каждый следующий наш разговор только расширял пропасть, между нами.

— Помнишь слово «счастье»? — спросил я однажды.

— Помню, как исторический термин, — сухо ответил он.

— А «любовь»?

— Биохимическая зависимость, разрушавшая цивилизации.

— А «вера»?

— Способ оправдать незнание.

— А «радость»?

— Кратковременный подъем нервной системы.

Я горько усмехнулся.