Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 13)
— На одну минуту.
— Одна минута — тоже задержка.
— Значит, запомню.
Он кивнул. Этого было достаточно, чтобы обозначить дружеское участие. На Дороге мы не обнимались, не хлопали друг друга по плечу, не улыбались широко. Дружба здесь выражалась иначе: подождать у перехода, поделиться замечанием, иногда — позволить идти рядом дольше обычного разрешенного участка.
Мы двинулись вперед.
С обеих сторон тянулись полосы. В каждой — своя плотность, свой темп, свои лица. Иногда попадались старые, очень старые люди, если старостью можно назвать лишь изменение черт. Свет замедлял износ тел, но не мог остановить то внутреннее истощение, которое однажды все равно настигало человека. Тогда мышцы начинали странно подергиваться, взгляд мутнел, походка рассыпалась, идущий останавливался, оповещал следующего и ждал конца.
Это была единственная настоящая драма, допущенная Дорогой. Но и она была регламентирована.
Мы с 78 не раз были свидетелями таких смертей. Сначала меня поражало, с какой быстротой тело превращается в препятствие. Человек еще дышит, еще движется губами, а через несколько минут уже становится частью покрытия, временной неровностью на идеально прямой траектории. Потом я привык. Привык настолько, что мог распознавать приближение конца по мелочам: как дрожит мочка уха, как редеет фокус зрачка, как рука идущего вдруг начинает искать воздух рядом, будто тот стал гуще. На Дороге такие наблюдения считались полезным навыком.
— Вон тот впереди по правой полосе, — тихо сказал 78 спустя какое-то время. — До конца цикла не дотянет.
Я посмотрел. Мужчина действительно шел странно: колени будто гнулись в разные стороны, голова подрагивала. Я отметил это и отвернулся.
— Ты всегда замечаешь раньше меня, — сказал я.
— Ты слишком смотришь вокруг.
— А ты слишком мало.
— Смотреть вокруг не требуется для цели пути.
Мы снова замолчали.
Молчание на Дороге не давило. Оно было естественной средой, как воздух. И все же рядом с 78 в нем иногда проступало нечто человеческое. Наверное, потому, что он был одним из немногих, чье присутствие я действительно различал. Не как номер. Не как фигуру на полосе. А как определенный ритм рядом со мной.
Мы питались вместе в одном секторе, ложились спать в соседних ячейках, иногда обсуждали прочитанные когда-то, еще в момент взросления, исторические сводки о прошлых цивилизациях. Все эти цивилизации, как учили нас, погибли из-за переизбытка чувств и недостатка порядка. Они воевали за земли, за деньги, за богов, за идеи. Они изобретали прекрасное и чудовищное одновременно. Они писали музыку, а потом под эту музыку шли убивать. Они сочиняли стихи о любви, а потом предавали любимых. Дорога была ответом на их провал.
— Иногда мне кажется странным, — сказал я однажды, когда мы вышли из сектора питания, — что все знания о прошлом в нас есть, а желание повторять его ошибки — нет. Как будто вместе с ошибками у нас забрали и саму возможность прожить что-то по-настоящему.
78 посмотрел на меня дольше обычного.
— Ошибка не ценна только потому, что она прожита лично, — ответил он. — Ценен результат. Человечество пришло к оптимальной форме существования. Мы не страдаем от хаоса, болезней, войн, голода. Что тебе еще нужно?
Я хотел ответить сразу, но не нашел точного слова.
Не голод. Не свобода. Не даже счастье — это слово на Дороге считалось слишком расплывчатым, слишком древним, почти подозрительным. Мне нужно было что-то другое. Что-то, для чего в нашем словаре не хватало права на произношение.
Случай произошел на 18004 километре.
Сначала я заметил только, что поток впереди чуть замедлился. Потом увидел мужчину. Он шел в моей полосе, метра за четыре впереди, и уже с первого взгляда было ясно: он не похож на других. На Дороге всякое непохожее бросается в глаза сильнее, чем крик в тишине.
Он крутил головой так, будто пытался увидеть сразу все стороны света. У него подрагивали щеки, скулы, веки. Ступни ставились неровно, будто под ним проваливалось покрытие, хотя полотно оставалось идеально гладким. Я автоматически решил, что это предсмертная стадия. Приближаясь, я внутренне приготовился услышать положенное оповещение о скорой смерти.
Но он не лег.
Он резко обернулся.
Его глаза были страшными — не потому, что в них была смерть, а потому, что в них было нечто живое, к чему я не привык. Я потом долго подбирал определение этому взгляду. Страх? Нет. Безумие? Не совсем. Отчаяние, смешанное с волей. Так, наверное, смотрит утопающий, увидевший на берегу человека и не знающий, успеет ли докричаться.
Мужчина шагнул ко мне, нарушая дистанцию.
— Беги отсюда, — сказал он хрипло. — Беги. Сейчас же.
Меня охватил такой страх, какого я не испытывал ни разу. Не страх смерти — на Дороге смерть была частью режима. И даже не страх перед его лицом. Я испугался самого факта нарушения. Близкое расстояние. Незапланированная остановка. Личный тон. В каждом его слове было что-то, что рушило невидимые стены закона.
— Куда? — вырвалось у меня. — Зачем?
— Не перебивай.
Он приблизился еще на полшага. От него пахло чем-то незнакомым: не стерильной чистотой Дороги, а тяжестью тела, землей, потом, дымом, временем.
— Меня зовут Максим, — сказал он. — Слышишь? Не номер. Имя. Максим. Я ушел отсюда и вернулся только ради того, чтобы хоть кого-то вытащить. Ты должен сойти с Дороги. В конце нет того, что вам обещают. Нет никакой истины в том виде, в каком вам её дают. Там только конец. Только тишина. Только чужая ложь, которую вы принимаете за спасение.
Память сработала быстрее мысли. Я поднял руки и закрыл уши. Знал: так надо. Знал: так безопаснее. Но даже сквозь ладони продолжал слышать его голос — смятый, нечеткий, рвущийся. Он кричал, и маленькие брызги его слюны попадали мне на лицо. Отталкивающе. Отвратительно. И странно человечески.
Люди вокруг ускоряли шаг, делая вид, что ничего не происходит. Кто-то отворачивался. Кто-то, наоборот, слишком прямо смотрел вперед. Дорога умела коллективно не замечать.
Максим вдруг умолк на секунду, словно поймал равновесие между яростью и слабостью. Потом быстро сунул руку к моему карману.
Я дернулся, но не успел отстраниться.
— Там, — выдохнул он. — Это поможет тебе найти настоящую жизнь.
И сразу после этого его тело словно выключили. Он опустился на колени, завалился на бок и замер.
Я все еще держал ладони у ушей.
Прошло несколько секунд, прежде чем я решился убрать руки. Передо мной лежало тело. Мертвое или почти мертвое — значения уже не имело. Внутри у меня было пусто, но эта пустота пульсировала.
Я остался стоять.
Двадцать минут.
Ровно столько требовал закон.
Никогда еще эти двадцать минут не тянулись так долго. Я смотрел на его пальцы, на остекленевший взгляд, на грязную ткань его одежды, которая едва заметно отличалась от форменной гладкости дорожных одеяний. Я думал о слове «Максим». Оно застряло в голове занозой. Имя. Как будто человек сам себя выделил из общего потока одним только правом быть названным.
Когда время истекло, я переступил тело и пошел дальше.
Но вместе со мной пошло что-то чужое.
Лишь через несколько километров я решился сунуть руку в карман.
Пальцы нащупали холодный круглый предмет. Я вытащил его и увидел небольшой медальон из потемневшего металла. Он был покрыт коррозией, края съедены временем, а в центре грубо выбит знак — костер. Несколько языков пламени, поднятых вверх над связкой поленьев.
Вещь была старой. Настолько старой, что даже сама старость в ней казалась живой. На Дороге не существовало предметов с таким следом времени. Здесь все было заменяемым, чистым, функциональным. Здесь ничто не должно было хранить отпечаток человеческих рук дольше положенного срока.
Я быстро спрятал медальон обратно.
Я знал эти правила. И все же не смог избавиться от медальона.
Оставшийся день пути прошел для меня как сквозь мутную пленку. Шаг. Еще шаг. Сектор питания. Вода. Питательный брикет. Свет. Полотно. Люди. А внутри — неуклюжая, впервые по-настоящему моя мысль: а если он был прав?
Когда мы подошли к сектору сна, 78 заметил, что я молчу больше обычного.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего.