Евгений Кабанов – Дорога. Цикл романов (страница 15)

— Ты все превращаешь в определение.

— А ты пытаешься оживить слова, от которых человечество спасалось тысячелетиями.

— Может быть, спасаясь от боли, оно спаслось и от себя.

Он вспылил — впервые на моей памяти настолько открыто.

— Да что тебе не хватает? Еды? Воды? Безопасности? Цели? Ты хочешь вернуться в мир, где человек убивал человека из-за ревности, жадности, ревности к Богу, ревности к земле, ревности к собственному брату? Ты хочешь туда, где правители сходили с ума от власти, где поэты умирали с голоду, где дети рождались в страхе, а не в Свете?

— Я хочу хотя бы один раз почувствовать, что живу не по приказу.

Эти слова повисли между нами, как запрещенный знак.

После них 78 замолчал надолго. Но я видел: он следит за мной. Не как друг, а как за человеком, который слишком близко подошел к краю дозволенного.

С этого момента каждый километр стал длиннее. Каждая развилка — тяжелее. Каждый сектор сна — мрачнее. Дорога вдруг показалась мне не просторной, а бесконечно тесной. Ее ширина обманывала: на самом деле в ней не было ни одного свободного шага.

Я начал ловить себя на новом движении — смотреть не вперед, а вбок. На край полотна. Туда, где гладкая поверхность однажды должна была кончиться.

Правила запрещали думать о сходе с Дороги слишком подробно. Но мысль уже поселилась во мне. Она ходила рядом, как тень, и спрашивала одно: если не сейчас, то когда?

Решение пришло не как молния, а как долгий внутренний износ, который однажды становится необратимым.

Мы двигались по особенно широкому участку, где полосы уходили вправо и влево так далеко, что люди на дальних краях казались серым живым туманом. Свет лежал над полотном ровно, как всегда. Пункты питания повторялись через одинаковые промежутки. Ветер — если это можно было назвать ветром — шел сверху из технологических шахт, стерильный, без запаха.

И вдруг я понял: если не сделать шаг сейчас, то не сделаю никогда.

Я остановился.

На Дороге остановка без уважительной причины всегда заметна. Сначала замерли двое позади меня, соблюдая дистанцию. Потом еще несколько человек вынужденно сократили темп. По полосе пошел легкий шорох недоумения.

— 35, — негромко сказал 78, не поворачивая головы. — Продолжай движение.

Я не ответил.

Посмотрел направо. Там шла стена людей, метр за метром, ряд за рядом. Живое ограждение из тел, покорных закону. За ними — еще полосы. Еще люди. И где-то там, совсем далеко, край полотна.

— 35, — повторил 78 уже жестче. — Не делай этого.

Я закрыл глаза на секунду, словно перед прыжком. Потом сделал шаг в сторону.

Первого человека пришлось просто оттолкнуть ладонью в плечо. Он вскрикнул — не от боли, а от нарушения привычной схемы. Второй отшатнулся сам. Третий попытался что-то сказать о правилах. Четвертый поднял руки, будто хотел защититься, но не знал от чего. Я шел поперек Дороги, ломая сам принцип движения. Люди расступались неохотно, с потрясением, с негодованием, кто-то — с испугом, будто я нес заразную, невидимую болезнь.

— Он идет не туда.

— Это запрещено.

— Остановите его.

— Трансфер.

Голоса сыпались со всех сторон, но никто не осмеливался схватить меня. Дорога не учила нас удерживать человека. Она учила игнорировать, обходить, ждать смерти, но не бороться с чьей-то волей в прямом столкновении.

Я продирался через людскую толщу, чувствуя под ладонями разные тела, разные ткани, разные степени напряжения мышц. Странно: только в этот миг, когда я грубо касался чужих плеч и рук, я по-настоящему понял, что вокруг меня не абстрактный поток, а живые люди. Каждая кожа имела свой рисунок, каждое движение — свой испуг.

Вдруг передо мной возник 78. Не знаю, как он сумел так быстро срезать путь между полосами, но теперь он стоял прямо на линии моего движения.

— Вернись, — сказал он.

Его лицо впервые было не серым, а резким. В нем была злость. Или страх.

— Отойди.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Нет, — ответил я. — Впервые понимаю.

— Там ничего нет.

— Тогда почему ты боишься, что я это увижу?

Он вздрогнул, как от удара. Несколько мгновений мы стояли молча, и мне показалось, что еще немного — и он ударит меня. Но вместо этого 78 только отступил на полшага.

— Мы столько прошли вместе, — сказал он уже тише. — Не меняй путь из-за слов умирающего безумца.

Я вытащил медальон и показал ему.

— Может быть, дело не в его словах. Может быть, дело в том, что я устал быть пустым.

На его лице мелькнуло что-то похожее на жалость. Или на усталость.

— Пустота тоже бывает спасением.

— Для кого?

Он не ответил.

Я обошел его и продолжил идти к краю.

Чем ближе он был, тем сильнее меня колотило. Страх рос почти физически. А вдруг за краем — действительно ничего? А вдруг там смерть, грязь, боль, бред? А вдруг сама Дорога — права, а все мое восстание всего лишь сбой в системе, бессмысленный жест, который кончится мучительным исчезновением?

Но еще страшнее было другое: вернуться.

Когда я наконец вышел к самому краю полотна, то остановился.

Позади оставались миллионы идущих. Впереди начиналось нечто, чего я никогда не видел. Асфальтоподобное гладкое покрытие обрывалось резко, будто кто-то ножом отрезал мир. За ним лежала темная земля — неровная, влажная, живая. Не разметка, не технологическая поверхность, не белый сектор обслуживания. Грязь. Трава. Камни. Что-то похожее на кусты. И запах. Настоящий запах сырой почвы, от которого кружилась голова.

Я долго смотрел вниз.

Один шаг разделял две вселенные.

Выбор был между красивой навязанной целью и неизвестностью, в которой можно было погибнуть. Между безопасным движением и собственным, не прописанным шагом. Между обещанной истиной и правом искать ее самому.

Я закрыл глаза.

И шагнул.

Первое ощущение было настолько сильным, что я едва не вскрикнул. Нога ушла в мягкую, холодную землю. Почва поддалась, обхватила ступню, и это прикосновение оказалось одновременно мерзким и прекрасным. Не ровное сопротивление полотна, а живая, неровная реакция мира. Под подошвой хрустнул маленький камень. Между пальцами почувствовалась влажность. Я открыл глаза и сделал еще шаг.

Сзади донесся гул голосов, но он уже отдалялся. Я не обернулся.

Вне Дороги все было не так. И прежде всего — не так ровно. Земля бугрилась, проваливалась, цепляла ноги травой, корнями, липкой грязью. Свет над головой оказался другим: не стерильным потолком, а тяжелым небом, затянутым серыми облаками. Где-то за ними угадывалось яркое пятно — словно спрятанное солнце. Горизонт дрожал множеством оттенков, которых на Дороге не существовало: мокрый черный, ржавый, бурый, сизый, почти синий.

Никаких указателей. Никаких стрелок. Никакой инструкции, куда ставить ногу.

Я шел вперед просто потому, что назад идти было нельзя.

Сначала меня пьянила сама новизна. Я трогал траву рукой, поднимал комья земли, нюхал их. Слушал шорохи. Где-то далеко кричала какая-то птица, и этот резкий живой звук полоснул меня сильнее любого закона. Ветер здесь был настоящим — неровным, холодным, пахнущим водой и чем-то гнилым. Он касался лица не по расписанию.

Потом пришла слабость.

Тело, привыкшее к регулярному питанию и покою, быстро сдавало позиции. Уже к вечеру у меня дрожали колени. Я не знал, что можно есть, а что нельзя. Сорвал какие-то ягоды с куста — кислые, вязкие, неприятные, но все же еда. Пил из лужи, потом из тонкой струйки воды, бегущей между камнями. Ночью не нашел никакого сектора сна, лег прямо на землю и долго не мог уснуть от холода, сырости и страха.

Тишина вне Дороги оказалась совсем не такой, как на ней. На Дороге тишина была дисциплиной. Здесь — пространством, наполненным сотней непонятных звуков. Треск веток. Шорох травы. Капли, падающие с листьев. Далекий вой. Скрип дерева. Каждое новое звучание заставляло меня вскакивать.

На вторые сутки идти стало по-настоящему трудно. Я падал, вставал и снова шел. Ноги болели так, как я даже не представлял себе возможным. Свет Дороги когда-то глушил боль; теперь он больше не доставал до меня, и тело впервые заговорило полным голосом. Болели ступни, спина, шея, плечи. Живот сводило голодом. Во рту стоял горький вкус грязной воды.

Но вместе с болью появлялось и странное ощущение собственной плотности. Я словно впервые узнавал, что у меня есть тело, не только функция движения. Оно могло страдать, уставать, мерзнуть — и от этого становилось моим.