Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 8)
Коридор был пуст.
Хорошо.
Он повернулся к стене и прислонился плечом, будто просто остановился передохнуть. Левая рука легла на кулер. Правая — в карман, к телефону. Пальцы сжали корпус.
Звон стал выше.
Мизинец дёрнулся второй раз.
Мир вокруг не изменился. Не вздрогнул. Не потемнел. Всё было на месте — стены, коридор, свет, гул принтера за дверью. Просто между одной секундой и следующей появилась щель. Узкая, как трещина в стекле. Невидимая. Но он её чувствовал всем телом.
Третья секунда.
Четвёртая.
Он закрыл глаза.
Внутри что-то сместилось — не резко, не больно. Будто кто-то вынул одну тонкую пластину из стопки, а на её место вставил другую. Почти такую же.
Почти.
Артём открыл глаза.
Коридор.
Тот же коридор. Те же стены. Тот же свет. Гул принтера. Запах бумаги.
Но стоял он теперь у дверей корректорской.
Правая рука достала из кармана телефон.
Экран вспыхнул.
Серый фон. Белая закрывающая скобка.
Скобка.
Артём убрал телефон. Медленно, чтобы движение выглядело обычным. Провёл рукой по волосам, коснулся пальцами виска — выше, за ухом.
Тонкий рубец.
Есть.
Выдохнул.
Коридор был по-прежнему пуст. Он прислушался: за дверью Галины Петровны — тишина. Значит, здесь он к ней ещё не заходил. Или уже вышел. Нужно уточнить.
Артём достал телефон снова, открыл заметки.
Последняя запись — сегодняшняя, в 9:14:
Три строчки. Ничего нового. Ни предупреждений, ни пометок «внимание». Просто рабочий день.
Артём закрыл заметки.
Значит, здесь, в Мире-Скобке, всё шло так же. Буклет. Третий блок. Каталог. Обложка.
Он прошёл в корректорскую, сел за стол.
Стол был тот же. Всё на столе — тоже. Вот только красная ручка лежала не справа, как он привык, а слева. Манера Поэта — класть ручку слева — должна была стать их общей привычкой, но так и не стала. Мелочь. Из тех мелочей, которые цепляют глаз и напоминают: это не твой стол. Это — ваш стол. Общий. Как всё остальное.
Он переложил ручку вправо, но тут же вернул влево.
Канва.
Не трогай привычное!
Перед ним лежал буклет. Тот же третий блок, те же красные пометки. Почерк такой же, как и у него, но чуть мельче, чуть теснее — Поэт экономил место на полях, будто поля были последней страницей в мире.
Артём пролистал, понял, на чём тот остановился. Взял ручку. Дописал блок. Расставил запятые. Исправил «в соответствие» на «в соответствии». Заново перечитал.
Нормально.
Чисто.
В двенадцать тридцать он положил папку на стол Галине Петровне.
Она подняла бровь.
— Лучше, — сказала она через минуту.
Одно и то же слово. В обоих мирах. Это успокаивало.
Обед он провёл в комнате отдыха, где пахло растворимым кофе, микроволновкой и чьим-то вчерашним. Женька ел лапшу из контейнера и листал на телефоне фотографии навороченных мотоциклов.
— Левин, ты бы какой мотик выбрал? — спросил он, не поднимая головы.
— Никакой.
— Почему?
— Потому что у меня нет денег, желания и инстинкта саморазрушения.
— Три причины. Уважаю. А если бы деньги были?
— Тогда две причины.
— А если бы и желание?
— Тогда я бы не был собой.
Женька посмотрел на него.
— Знаешь, Левин, иногда мне кажется, что ты прожил несколько жизней и во всех устал.
Артём жевал рис из бизнес-ланча.
— Бывает, — сказал он.
После обеда — каталог.
Двадцать третья страница. Экокожа. Три написания на пяти строках.
Он исправил. Проверил остальное. На тридцать первой странице обнаружил диван, который сменил пол: был брутальный мужской «Версаль», а стал — женского рода, словно какая-то деталь дамского гардероба. Артём поправил и подумал, что у мебели в этой стране жизнь сложная, но хотя бы однозначная: диван — он. Стол — он. Полка — она. Без вариантов. Без второго мира.
Обложку принёс Женька.
— «Мебель, которая понимает дом», — прочитал Артём.
— Не начинай, — сказал Женька. — Я уже всё слышал от ГП.
— Я ничего не говорю.
— Ты сейчас скажешь, что мебель — не субъект.
— Мебель — не субъект.