Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 10)

Артём убрал телефон.

Постоял под козырьком.

Дождь. Фонари. Машины шуршат по воде. Южно-Сахалинск уходил в вечер, придавленный низким небом. Сопки за крышами почти не различались — тёмная полоса на тёмном фоне.

Обычный вечер.

Обычная пятница.

По пути к дому заскочил в магазин, купил хлеба, крупы и банку тушёнки. Подумал и взял ещё бабушке плитку шоколада и фруктов.

Дома было тихо, темно и привычно. Холодильник гудел. Кран подкапывал. За стеной у соседей работал телевизор.

Артём сварил макароны, щедро заправил их разогретой на огне тушёнкой, нарезал последний живой помидор. Поел на кухне, стоя у окна. Вымыл тарелку. Протёр стол.

Потом прошёл в комнату.

Гитара стояла у шкафа в чехле.

Он сел на кровать, расстегнул молнию, достал гитару. Старая, лёгкая, с царапиной на деке — от той зимы, когда он уронил её на подлокотник кресла и потом два дня ненавидел себя.

Положил на колени. Левая рука привычно легла на гриф. Пальцы нашли лады сами — до мажор, потом ля минор, потом ми минор.

Три аккорда.

Негромко.

Вечерний звук.

Он не играл мелодий. Не разучивал песен. Просто перебирал струны — медленно, без цели, как перебирают чётки или камешки на берегу. Звук был тихий, тёплый, деревянный. Артём играл тихо-тихо, чтобы не слышали соседи.

Пальцы двигались сами.

Тело помнило.

Тело всегда помнило.

Но играл он только для себя. Для других — нельзя. Потому что Поэт на гитаре не играет.

Ему нравилось не то, как звучит музыка. Ему нравилось то, как она устроена. Лады — это координатная сетка. Струны — это параллельные линии. Аккорд — это точка, в которой пересекаются правильные пальцы на правильных линиях в правильный момент. Гитара была единственным местом, где порядок звучал красиво.

Через пятнадцать минут он убрал гитару, застегнул чехол, прислонил к шкафу.

Сел за стол. Открыл ноутбук. Загрузка. Ожидание.

Мессенджер.

Артём Левин — Скобка.

Закрытый профиль. Серый силуэт. Одна переписка.

Он набрал:

«Привет, Я!

Пятница.

Утром побрился — но ты это уже наверняка оценил. Лене в Молнии утром позвонил, как ты и просил. Она смеялась, рассказала сон про поезд, в котором едем она и мы. Спросила меня, куда мы едем. Не трогай эту тему. Если всплывёт, пусть сама расскажет. Буклет сдал. Каталог в печати. ГП сказала «лучше» — дважды за день, фиксирую как историческое событие. Тебе же этого сегодня не досталось, хе-хе. Заметки твои прочитал, спасибо, ничего корректировать не пришлось. Женька звал на дачу, отказался, сослался, как всегда, на бабушку. Лекарства купил, в пакете на кухонном столе. Бабушка ждёт с пирогами. Велела передать, что горячий пирог важнее поэзии. Ход пока не сделал, думаю.

Гитарист.»

Отправил.

Длиннее обычного.

Но и день показался длиннее обычного.

Артём закрыл ноутбук.

За окном — дождь, темнота, фонари.

Где-то в другом мире, в той же квартире, другой Артём уже написал или ещё пишет свой отчёт. Про свою пятницу. Про шахматный ход, который, может быть, уже сделан.

Всё одинаково.

Всё на месте.

Артём выключил свет, лёг, натянул одеяло.

Тишина.

Дождь.

Пятница закончилась. Завтра — бабушка.

Он закрыл глаза.

Всё по канве.

Глава 3. Бабушка

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

Антонина Павловна стояла на пороге в вязаной кофте и домашних брюках, в руке — полотенце. Из глубины дома тянуло теплом, сдобой и чем-то яблочным.

— Опоздал, — сказала бабушка.

— Автобус задержали.

— Автобус тут ни при чём. Ты медленно идёшь от остановки.

— Я шёл нормально.

— Ты шёл и смотрел на сопки. Всегда смотришь на сопки, как будто они куда-то денутся.

Артём улыбнулся. Бабушка была права.

Он действительно остановился на полпути — там, где грунтовая дорога поднимается на невысокий холм и посёлок открывается весь разом: десяток домов, огороды, заборы, тёмные стволы деревьев на склоне, а за ними — сопки, ещё зелёные, но уже с тем усталым оттенком, который появляется в конце лета. Дождь к полудню ослаб, и между тучами проступил кусок неба — не голубого, а белёсого, как вода после стирки.

Он стоял и смотрел.

Минуту.

Может, две.

Потому что здесь, в посёлке, в получасе от Холмска, в двух с половиной часах от Южно-Сахалинска, мир замедлялся. Не метафорически. Физически. Воздух был другой: тяжелее, гуще, с запахом мокрой земли и дыма. Звуки — другие: не гул дорог, а лай соседской собаки, скрип калитки, стук молотка где-то за домами. Здесь канва не натягивалась, а провисала мягкой петлёй.

Здесь можно было дышать.

— Ну? — сказала бабушка. — Заходить будешь или на пороге ночевать?

— Захожу.

Артём переступил порог, нагнулся и поцеловал её в макушку. Бабушка была невысокая — метр пятьдесят шесть, как она говорила: «Когда-то пятьдесят восемь, но два сантиметра забрала гравитация, а я не стала спорить».

— Ты какой? — спросила Антонина Павловна.

— Поэт.