Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 12)

— Вчера, — повторила она. — На ключице?

Бабушка точно знала, что при аварии Артём получил не только серьёзное сотрясение мозга, но и травму головы — как раз над ухом. Других шрамов у Артёма не было.

— А что ещё было вчера? — бабушка задала вопрос как можно тише, стараясь не выдавать свою обеспокоенность.

Он рассказал. Про ужин: каша с молоком. Бабушка кивнула — каша была. Про книжку на ночь: «Незнайка на Луне». Бабушка кивнула — «Незнайка» был. Про то, как ему приснилась ерунда — про красный мяч, который он никак не мог поймать.

Потом она спросила:

— А позавчера?

Он задумался.

Позавчера он рисовал дом. Дом с трубой и дымом. Жёлтым карандашом.

— Дом, — сказал он. — Я рисовал дом.

Бабушка посмотрела на него спокойно.

— Ты уверен, Тёма? Позавчера мы с тобой ходили в магазин за крупой.

— Нет, ба. Я рисовал! — Артём бросился к столу, начал шелестеть альбомами, пытаясь найти свой рисунок.

Но рисунка не было.

Артём растерянно посмотрел на бабушку. Но та ответила спокойно:

— Я знаю, что ты рисовал. Но не здесь.

Она сказала это так просто, что он не сразу понял смысл.

— Как это — не здесь? А где?

— Я пока не знаю. Но я разберусь.

И она разобралась.

Не сразу. Не за день. Не за неделю.

Месяцы.

Антонина Павловна Левина не была ни учёной, ни экстрасенсом, ни психологом, ни человеком, который верит в чудеса. Она была женщиной, которая тридцать лет проработала фельдшером в сельской амбулатории, похоронила мужа, вырастила сына одна, пережила перестройку, два землетрясения и один тайфун. Она верила в здравый смысл, горячий чай, тёплые носки и в то, что любую проблему можно решить, если перестать паниковать и начать записывать.

И она начала записывать.

Завела тетрадку. Толстую, в клетку, с коричневой обложкой. На первой странице написала: «Тёма. Странности».

Каждый день — запись. Что Артём сказал. Что помнил. Что не помнил. Когда шрам для него на своём месте. Когда — на другом. Что ел, во что играл, что снилось. Когда капризничал. Когда был спокоен. Когда казался не совсем собой.

Через два месяца она увидела систему.

Шрам менялся. Точнее — не шрам, а то место, где его искал Артём. Не каждый день — иногда несколько раз за день, иногда ни разу. Тогда же менялись и воспоминания внука. Артём, ищущий шрам-молнию на ключице, помнил одно. Артём со шрамом-скобкой — другое. Но оба помнили бабушку, дом, кашу, «Незнайку». Совпадало почти всё. Расходилось — только то, что делал сам Артём.

Его слова. Его выбор. Его мелкие решения.

Сначала она думала: разберусь и пойму, как это исправить.

А потом поняла, что некоторые вещи лучше не понимать слишком быстро. На них лучше смотреть краем глаза.

А ещё позже пришло другое: исправить она не сможет.

Но зато сможет не дать никому чужому узнать о масштабе беды.

Антонина Павловна просидела над тетрадкой три вечера.

Потом приняла решение и сказала:

— Тёма. Тебя — двое.

Гитарист помнил тот разговор иначе.

Не слова — ощущение. Облегчение. Огромное, невозможное.

Потому что до того дня он думал, что сходит с ума.

Ему было восемь. У него погибли родители. Врачи говорили: стресс, травма, дезориентация. Школьный психолог рисовал схемы и просил «нарисовать семью». Учительница в первом классе написала в дневнике: «Мальчик рассеян, путает события, фантазирует».

А он не фантазировал.

Он просыпался — и мир был другим. Не совсем другим. Тот же дом. Та же бабушка. Та же комната. Но шрам — не там. И на полке стоит книжка, которую он не брал в библиотеке. И бабушка говорит: «Ты же вчера сам просил макароны на ужин», а он не просил, он просил кашу.

Мир был почти правильным.

Почти — и это «почти» сводило с ума.

А потом бабушка сказала: «Тёма. Тебя — двое».

И он заплакал.

Не от страха — от того, что кто-то наконец сказал это вслух. И стало сразу легче.

В Мире-Молнии Поэт допил чай и посмотрел на часы. Половина первого. Маятник ходил ровно.

— Ба, а ты ещё хранишь свою тетрадку?

— Коричневую? Конечно. Она до сих пор лежит в шкафу.

— Ты никогда мне её не показывала.

— А зачем? Ты и так всё помнишь. А чего не помнишь — помнит второй.

— Я не всё помню.

— Помнишь достаточно.

Антонина Павловна встала, подлила ему чаю. Из-под крышки заварочного чайника поднялся пар — чабрец, мята, что-то ещё, что бабушка добавляла и называла «от нервов».

— Помню, как ты придумала для нас дневник, — сказал он.

— Не дневник. Систему.

Она села обратно. Поправила кофту на плечах.

— Дневник — это когда пишешь для себя. А вам надо было писать друг для друга. Вы же не могли поговорить. Как один восьмилетний мальчик объяснит другому восьмилетнему мальчику, что он натворил вчера в его теле?

— Записками в карманах.

— Записками в карманах, — подтвердила бабушка. — Я помню, как ты пришёл из школы с запиской для другого себя: «Кто пообещал Пете мою машинку? Я не обещал! Значит, ты! Я не отдам, скажи Пете сам».

— Мне было девять.

— Тебе было девять, и ты путал «я» и «он», потому что оба были «я». Пришлось объяснять, что записки нужно писать не от третьего лица, а от первого. И подписывать.

— Тогда мы ещё не были Поэтом и Гитаристом.

— Тогда вы были «Я-с-молнией» и «Я-со-скобкой». Потом стали «Первый» и «Второй». Потом поругались, потому что никто не хотел быть Вторым.

— А потом ты нас помирила.