Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 13)
— Я вас не мирила. Я сказала: «Пока будете дураками — будете Первый и Второй. Станете умнее — придумаете нормальные имена». И вы придумали.
Она сказала это с удовольствием.
Бабушка любила вспоминать свои победы.
В Мире-Скобке Гитарист смотрел в окно.
За стеклом — тот же посёлок, тот же дождь, те же ели на склоне. Собака у соседского забора стояла и смотрела на калитку с выражением философского терпения.
— Ба.
— Что?
— Ты когда-нибудь жалела, что не отвела меня к врачу?
Антонина Павловна перестала вязать.
Она вязала носок — серый, грубоватый, с тем особенным натяжением нити, которое означало, что носок переживёт своего владельца. Спицы замерли.
— Жалела?
— Ну да. Может, врачи бы что-то…
— Что? — перебила она. — Что бы они сделали? Положили бы тебя в палату и изучали? Или дали бы таблетки, от которых ты стал бы тихий и удобный, но перестал бы быть собой?
— Может, нашли бы объяснение.
— Объяснение — это когда врач знает, что делать. А когда не знает — это называется диагноз. А после диагноза — учреждение. Закрытое. С решётками на окнах и добрыми тётеньками, которые дают таблетки три раза в день.
Она замолчала.
Потом взяла спицы обратно.
— Я тебя не для того из-под машины забрала, чтобы отдать людям в белых халатах.
— Ты забрала меня из больницы, ба. Не из-под машины.
— Какая разница. Из одних рук в другие, а дальше — в мои. И в моих — останешься.
Нитка натянулась. Спицы застучали.
— В обоих мирах, — добавила она.
Записки в карманах стали дневниками в тетрадках. Тетрадки — записями в телефоне. Телефон — мессенджером с закрытым профилем.
Система росла, как дерево: от тонкого ствола — к ветвям, от ветвей — к листьям, от листьев — к тени, которая накрывала всю их жизнь.
Правила появлялись не сразу.
Каждое правило стоило ошибки.
Поэт помнил первую серьёзную. Ему было десять. В школе задали пересказ. Было два варианта, и распределялись они, как всегда, по местам за партами. Он в тот день пересел на место соседки Вальки, которая заболела. Оттуда можно было глядеть в окно.
И ему достался первый вариант рассказа. Он подготовился — честно, вечером, прочитал рассказ два раза, выписал план. Утром проснулся, потрогал ключицу — гладко. Мир за ночь сменился. Не его подготовка. А пересказ — через три часа.
Он пошёл в школу и пересказал. Плохо. На тройку. Потому что читал другой рассказ. Потому что другой он накануне сидел за партой на своём месте.
Тройку в результате заработали оба. В обоих мирах.
Дома второй Артём оставил записку: «Ты получил три по литературе. Исправляй».
Следующая записка, уже от него: «Я просто пересел на уроке. Откуда мне было знать, что миры поменяются?»
Ответ: «А откуда мне знать, что ты сменил вариант? Я-то подготовился правильно!»
Бабушка прочитала их переписку. Посидела молча. Потом сказала:
— Значит, так: уроки делаете оба. Всегда. Даже если что-то поменяется в одном из миров — делаете сразу за оба мира! Проверяйте. Перед школой — открыли тетрадь, посмотрели, что задано. Не помните — спросите у одноклассника. Но не стойте посреди класса с открытым ртом.
Так появилось правило: проверяй контекст, прежде чем действовать.
Потом была история с Димкой Савельевым. Одному Артёму — тому, в ком тогда сидел Гитарист, — Димка нравился. Они вместе собирали модели самолётов. А другой Артём, с Поэтом внутри, однажды Димке нагрубил, и они поссорились.
На следующий день Гитарист проснулся в Димкином мире — и Димка с ним не разговаривал.
Записка вечером: «Что ты сказал Савельеву?!»
Ответ: «Он первый начал».
«Мне плевать, кто начал! Он мне друг!»
«Он и мне друг. Но он обозвал меня».
«Он обозвал тебя, а я потерял друга. В моём мире — тоже, потому что он теперь и тут со мной не разговаривает. Потому что ты то же самое сказал ему и тут!»
Бабушка прочитала переписку. Вздохнула. Достала из шкафа конфеты — «Мишка косолапый». Положила перед ним.
— Конфеты — Савельеву. Извинитесь. Оба.
— Но он первый…
— Тёма. Он — один в обоих мирах. А вас — двое. И если один из вас испортил отношения, второй живёт с последствиями. Всегда. В обоих мирах. Поэтому правило простое: не ссорьтесь. Ни с кем. Никогда. Если можно не ссориться — не ссорьтесь.
— А если нельзя?
— Тогда ссорьтесь одинаково. Чтобы хотя бы последствия совпали.
Так появилось второе правило.
Потом — третье. Четвёртое. Пятое.
Не обещай того, что не сможет выполнить другой.
Не покупай ничего дорогого без согласования.
Не меняй маршрут.
Не начинай разговоров, которые не сможешь закончить.
Не говори «люблю».
Последнее правило появилось в девятом классе, когда первая девушка — Катя Мельникова из параллельного класса — сказала Поэту, что он ей нравится, и Поэт ответил «ты мне тоже», а на следующий день Гитарист в её мире прошёл мимо, не поздоровавшись, потому что он такого не говорил.
Катя проплакала два дня.
Гитарист принял правила сразу. Поэт — только когда понял, что одна чужая обида в их жизни никогда не бывает одной.
Правила множились. Обрастали исключениями. Исключения — уточнениями. Жизнь превращалась в инструкцию по выживанию, написанную двумя людьми, которые жили в одном теле по очереди и пытались не сломать друг другу мир.
Канва.
Они не сразу нашли это слово.
Сначала говорили «правила». Потом — «система». Потом — «рамка».
«Канву» предложил Поэт, когда ему было двадцать два. Он тогда прочитал книгу о вышивке — не потому, что интересовался, а потому, что книга лежала в корректорской и он от скуки пролистал первые страницы.
Канва — это основа, по которой вышивают. Она не видна в готовой работе. Но без неё ткань расползается.