Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 11)

— А, ну ладно. Яблочный пирог ещё горячий. Повезло тебе.

В другом мире — в том же посёлке, в том же доме, в ту же минуту — другой Артём стоял на том же пороге.

— Ты медленно идёшь от остановки, — сказала бабушка.

— Я смотрел на сопки.

— Я знаю. Вы оба смотрите. Ты какой?

— Гитарист.

— Пирог с капустой на столе. Давай, разувайся, натоптал.

Артём разулся. Куртку повесил на крючок у двери — единственный свободный, между бабушкиным пальто и клетчатым шарфом, который висел тут, кажется, с момента основания дома.

Прихожая была тесная. Обои — в мелкий цветочек, выцветший с одной стороны больше, чем с другой. Зеркало с местами осыпавшейся амальгамой. Коврик с надписью «Добро пожаловать», купленный в Холмске лет десять назад. Коврик врал: бабушка встречала гостей не добром, а инспекцией.

— Руки помой. Потом за стол.

— Ба, мне тридцать два.

— И что? Руки от этого чище стали?

Дом Антонины Павловны был старый, деревянный, с просевшим крыльцом и печкой, которая работала. Не для красоты и не для ностальгии — газа в посёлке не было, электричество стоило так, будто его добывали вручную, а дрова подвозил сосед Михалыч за символическую плату и банку варенья.

Кухня — маленькая, тёплая, пропахшая выпечкой и травяным чаем. Стол у окна, на нём — клеёнка с подсолнухами, две чашки, сахарница с отколотой крышкой и блюдо с пирогом. На стене — часы с маятником. Тикали ровно. Как всегда.

Артём-Поэт сидел за столом и ел яблочный пирог. Горячий. Начинка чуть кислила, тесто было рыхлое, мягкое, с хрустящей корочкой сверху. Бабушка сидела напротив и смотрела, как он ест.

В Мире-Скобке Артём-Гитарист сидел за тем же столом и ел пирог с капустой. Бабушка сидела напротив и смотрела, как он ест.

Обе бабушки молчали одинаково.

Это был ритуал. Первые десять минут — только пирог. Никаких разговоров, вопросов, жалоб, наставлений. Сначала — поесть. Потом — всё остальное. Бабушка считала, что голодный человек принимает глупые решения, а на сытый желудок даже плохие новости перевариваются лучше.

Плохих новостей сегодня не было. Но порядок есть порядок.

— Ну, — сказала Антонина Павловна, когда от пирога осталась треть. — Рассказывай.

Это «рассказывай» тоже было ритуалом.

Она не спрашивала «как дела», потому что «как дела» — вопрос для людей, которые не хотят знать ответ. Она говорила «рассказывай» — и это означало: всё. С начала. Не скрывая, не приукрашивая, не пропуская.

Адвокат и священник в одном лице.

С вязаным носком в руках.

— На работе нормально, — начал Артём-Поэт в Мире-Молнии. — Буклет сдал. Каталог ушёл в печать. Галина Петровна сказала «лучше».

— Это она тебе или ему?

— Ему, мы поменялись на самом интересном. Гитаристу досталась вся слава.

— Не ему, а вам обоим!

«Вам обоим».

Двадцать четыре года. И всё равно иногда забываешь.

— Лекарства привёз? — спросила бабушка в Мире-Скобке.

Гитарист достал из спортивной сумки пакет, поставил на стол.

— Всё по списку. Амлодипин, лизиноприл, аспирин, глицин. И про зелёные спросил.

— Про «маленьких гадин»?

— Фармацевт сказала: можно с амлодипином, но не на голодный желудок.

— Значит, после пирога.

— Да, после пирога.

Антонина Павловна взяла пакет, вытащила коробки, разложила на столе. Прочитала каждую надпись. Перевернула. Проверила срок годности. Сложила обратно.

— Спасибо, Тёма.

Потом добавила:

— Передай другой мне, чтобы за давлением следила. Если что — пусть не упрямится и не ждёт. В скорую звонит. И сразу таблетку. А то пока машина доедет...

— Ба, ты же знаешь, что у неё всё то же самое. Те же таблетки, то же давление.

— Знаю. Но напомнить — не мешает. Я себе тоже напоминаю.

Она сказала это без иронии.

Или почти без иронии.

С бабушкой никогда нельзя было сказать точно.

Часы тикали.

Маятник ходил — влево, вправо.

Бабушкины часы были одинаковыми в обоих мирах. Один и тот же ход. Одна и та же секунда. Артём слышал их с детства — с того лета, когда его забрала к себе бабушка. Правда, тогда они ещё жили в Александровске. Бабушка так и не смогла расстаться с этими часами.

Он тогда думал, что переехал к бабушке на время. Но оказалось, что навсегда.

Ему было восемь. Родителей не стало. Перевал, дождь, плохая дорога. Папа не справился. Или справился — но не до конца. Машина улетела в кювет. Мама умерла сразу. Папа — через час, по дороге в больницу.

Артёма вытащили из-под заднего сиденья. Синий рюкзак с нашитой ракетой был зажат у него в руках так, что спасатели не смогли разжать пальцы. Пришлось отнести его в скорую вместе с рюкзаком.

В рюкзаке что-то тихо звякало.

Бабушка забрала его из больницы через три недели.

Первые дни были мутными. Артём почти не говорил. Ел мало. Спал с включённым светом. Бабушка не давила. Кормила, стирала, заваривала чай, сидела рядом. Просто была. Как Лена сейчас. Только без смеха с выдохом. У бабушки было другое: тишина, которая не требовала ответа.

А потом начались странности.

Поэт помнил это по-своему.

Однажды утром — это был октябрь, листья на берёзе за окном уже пожелтели — он проснулся, потрогал ключицу и не нашёл шрама.

Паника. Тихая, детская, слишком большая для маленького тела.

Он позвал бабушку.

— Ба! Шрам! Его нет!

Антонина Павловна пришла, села на край кровати, посмотрела. Ключица — гладкая. Пальцы — на виске: тонкий рубец над ухом.

— У тебя же шрам над ухом, — сказала она.

— Но вчера он был на ключице!

Бабушка помолчала.