Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 7)

У ошибок в тексте не было второго мира, в котором они оказывались правильными.

В одиннадцать из соседней комнаты появился Женька.

Он выглядел так, будто ночью воевал с чем-то невидимым и проиграл: волосы в разные стороны, на футболке пятно от кофе (или от вчерашнего кофе, или от позавчерашнего, — с Женькой это было как археологическое исследование). В руках он нёс распечатку обложки каталога и кружку, содержимое которой по цвету не отличалось от типографской краски.

— Левин. Оцени.

Он положил лист перед Артёмом.

На обложке красовался белый диван. Рядом с ним стояла женщина с чашкой, а на диване сидел ребёнок, который смотрел в камеру с выражением человека, осознающего бессмысленность рекламных фотосессий.

Сверху, крупным мягким шрифтом: «Мебель, которая понимает дом».

— ГП утвердила? — спросил Артём.

— ГП утвердила с лицом, которое означает: «Я устала спорить с заказчиком».

— Вылеты есть?

— Обижаешь.

— Я не обижаю. Я спрашиваю, потому что в прошлый раз ты сдал обложку без вылетов и Галина Петровна три дня разговаривала с тобой через третьих лиц.

— Это было художественное решение.

— Это было обрезание логотипа.

— Логотип выжил.

— Чудом.

Женька отпил из кружки.

— Ладно, Розенталь. Текст проверь, слоган я уже поправить не могу, он от заказчика. Шрифт — мой, кернинг — мой, совесть — чиста.

— У тебя нет совести. У тебя есть кернинг.

— Это одно и то же, если ты верстальщик.

Артём посмотрел на обложку ещё раз. Поправил одну запятую в тексте снизу. Вернул лист.

— Годится.

— Спасибо, мастер. — Женька забрал обложку и двинулся к двери, но обернулся на полпути. — Слушай, а ты завтра чем занят? Олег зовёт на дачу, мясо, пиво, всё как обычно. Без фанатизма. К шести точно обратно будешь.

— Занят.

— Чем?

— К бабушке еду.

— Ты каждую субботу к бабушке ездишь.

— Да.

— Каждую, Левин.

— Она старенькая. И готовит пироги.

Женька помолчал.

— Ладно. Пироги — это аргумент. Но если когда-нибудь соберёшься жить, а не просто существовать — ты скажи, мы подождём.

Он вышел.

Артём некоторое время смотрел на дверной проём, в котором Женька уже не стоял.

«Существовать».

Хорошее слово.

Точнее было бы — лавировать. Но кому это объяснишь.

Он вернулся к буклету.

Работа заняла остаток утра. Третий блок наконец выстроился: гарантия звучала как гарантия, реклама — как реклама, и они больше не толкались локтями. Артём перечитал всё целиком, расставил последние пометки, пронумеровал листы и сложил в папку.

Без десяти двенадцать он понёс папку Галине Петровне.

— Готово.

Она взяла. Полистала. Остановилась на третьем блоке, прочитала молча.

— Лучше, — сказала она.

Для Галины Петровны «лучше» было высшей формой похвалы. Следующая ступень — «годится». Выше не поднимался никто.

— Спасибо, Левин. После обеда каталог — в печать. Проверьте ещё раз страницу двадцать три.

— Экокожа.

— Вы запомнили.

— У меня профессиональная травма от этого слова.

Уголки её губ чуть дёрнулись, обозначая что-то вроде улыбки.

Артём вышел из кабинета и пошёл по коридору к корректорской.

Было 11:52.

Обычная пятница.

Буклет сдан. Каталог — после обеда. Через несколько часов можно будет выдохнуть. Вечером — купить лекарства для бабушки, позвонить Лене, написать отчёт в дневник, может быть, сделать ход на доске.

Обычная пятница.

Он шёл по коридору. Надо ещё записать своё утро в блокнот. Но это потом, после обеда.

Справа — кабинет Галины Петровны. Слева — дверь в комнату с принтером. Впереди — коридор, стена, кулер, коробки с бумагой, из которых одна была подписана маркером «НЕ ТРОГАТЬ!!!», и именно поэтому стояла криво, явно тронутая.

Артём сделал ещё два шага.

И услышал звон.

Тихий.

Тонкий.

Далёкий — будто где-то за стенами, за дождём, за краем города тронули маленькие стеклянные колокольчики.

Мизинец правой руки дёрнулся.

Раз.

Артём остановился.

Ноги встали сами, будто наткнулись на невидимый порог. Руки опустились вдоль тела. Лицо не изменилось. Он научился этому давно — не менять лицо.