Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 6)

— Звучит как ты.

Она помолчала.

— Ладно. Мне спать ещё. Позвонишь вечером?

— Позвоню.

— Хорошего дня, Тём.

Она отключилась.

Артём ещё секунду держал телефон. Потом положил на стол, экраном вниз.

Лена видела его во сне. Для неё он всегда был один. Один Артём. Иногда странный. Иногда нежный. Иногда — будто не здесь.

Она не знала, что «не здесь» — это не метафора.

В комнате он остановился перед шахматной доской.

Слон на c4. Ход Поэта. Белые.

Артём сел на край стула и посмотрел на позицию. Чёрными играл он — в этом мире, в этой партии. Уже видел вариант: конь на d5, и потом, если белые берут слоном, можно развернуть ферзевый фланг. Красивый ход. Агрессивный. Поэт не ожидает.

Но пальцы не потянулись к фигуре.

Не сейчас.

Решения по утрам он принимал хуже, чем по вечерам. Утром хотелось резких ходов, широких жестов, нетерпеливых прорывов. К вечеру приходило терпение. А в шахматах с другим собой терпение было важнее азарта.

Они оба это знали, и их партии тянулись неделями.

Артём встал, оделся (джинсы, выстиранные вчера другим Артёмом, ещё не высохли, и пришлось надевать брюки). Проверил карманы. Ключи. Телефон.

Пятница. Канва.

На выходе из подъезда Тамары Ивановны не было. Только мокрый асфальт и починенная весной клумба, в которой бархатцы стояли как солдаты, получившие приказ цвести, и они стойко его исполняли, несмотря на дождь.

Типография «Буквица» встретила его запахом бумаги и краски.

Этот запах был одинаковым в обоих мирах. Абсолютно. Запах типографии вообще успокаивал его больше, чем следовало. В мире, где даже люди иногда расходились по мелочам, бумага и краска были надёжнее многих. Бумага, тонер, кофе из общей кофеварки, горячая пыль от принтера. Среди всего, что могло различаться: настроение начальницы, степень бардака на Женькином столе, количество недоделанных макетов — запах типографии оставался по-настоящему надёжной константой.

Артём повесил куртку на крючок, прошёл в корректорскую и сел за свой стол.

Стол стоял у окна. Окно не открывалось до конца и потому лишь изображало участие в проветривании. На столе — распечатки, красная ручка, стакан с карандашами, влажная салфетка для очков и кружка с надписью «Я здесь не для красоты». Кружку ему когда-то подарил Женька. Галина Петровна сказала тогда, что надпись спорная.

Он включил компьютер.

Пока тот загружался, Артём открыл рабочий блокнот. Не тот, что дома, с шахматами. Этот лежал в верхнем ящике стола и содержал две категории записей: рабочие пометки и то, что нельзя забыть.

Рабочие пометки были скучными: «ГП — макет пн», «каталог — стр. 23, написание экокожи», «буклет — третий блок, перепроверить».

Второй блок — важнее.

«Бабушка — лекарства, список в телефоне».

«Не обсуждать поездку в Оху».

«Если Женька спросит про выходные — занят».

Последнее было подчёркнуто.

Потому что Женька вечно предлагал субботние мероприятия — рыбалку, шашлыки, поездку на мыс, пиво у кого-нибудь на даче, — и каждый раз не мог понять, почему Артём отказывается.

«Левин, ты живёшь как пенсионер! — Частенько причитал Женька. — Тебе тридцать два, а не семьдесят!»

Объяснить причину было невозможно. Придумывать поводы — утомительно. Поэтому Артём просто был занят. Всегда. Особенно — по субботам.

— Левин! — Голос из кабинета.

Галина Петровна.

Она не кричала. Она не умела кричать. Она просто произносила фамилию с такой интонацией, что воздух в коридоре уплотнялся и нёс звук куда надо.

Артём встал и пошёл к ней.

Кабинет Галины Петровны был маленький, но очень организованный. Три стопки бумаг на столе. Календарь на стене с отмеченными дедлайнами, два из которых горели красным. Фотография кота в рамке. Кот на фотографии выглядел так, будто проверял чужие макеты и не был доволен.

— Буклет стройфирмы, — сказала Галина Петровна, не поднимая головы. — Где?

— Почти готов.

— Левин, слово «почти» — это вирус. Оно заражает предложение и убивает дедлайн.

— Третий блок. Абзац про гарантию. Там юридический язык и рекламный язык пытаются жить в одной фразе.

— И?

— И не могут. Я дочищу к обеду.

Она наконец подняла глаза. Очки на кончике носа — фирменный жест. Очки у Галины Петровны были не для зрения. Они были для того, чтобы смотреть поверх них.

— К обеду, Левин. Не к «ближе к обеду». Не к «после обеда». К обеду. Точка.

— Точка, — согласился Артём.

— И каталог мебели, — добавила она. — Женька обложку довёрстывает. Когда принесёт, проверь текст на обложке до того, как он уйдёт в печать.

— Хорошо.

— Там слоган новый.

— Какой?

— «Мебель, которая понимает дом».

Артём помолчал.

— Мебель не субъект познания, — сказал он.

Галина Петровна смотрела на него три секунды.

— Левин, — сказала она. — Это реклама. Тут диван понимает дом, стиральная машина заботится о семье, а йогурт дарит ощущение свободы. Идите работать.

«Ага. А просроченный йогурт дарит ощущение свободы кишечника».

Артём не стал произносить это вслух и просто вернулся к себе.

Буклет стройфирмы лежал на столе, утыканный красными пометками, как подушка для иголок. Третий блок действительно был плох. Юрист писал, что «гарантийные обязательства распространяются на конструктивные элементы здания в соответствии с действующим законодательством». Рекламщик хотел, чтобы это звучало как «мы построим — и не подведём». Между ними лежала пропасть, через которую Артёму предстояло навести мост из четырёх предложений.

Он взялся за красную ручку.

Работа пошла.

Не быстро, не легко, но ровно. Привычный ритм. Глаз выхватывал ошибку раньше, чем мозг формулировал, что именно не так. Красная ручка двигалась сама — ставила галочки, вычёркивала, рисовала стрелки.

Здесь он мог исправлять.

Здесь ошибки были видимые, понятные, конечные.