Евгений Ищенко – Привет, Я! (страница 5)
Трещина — река с притоками.
Он обернулся на шахматную доску.
Чёрная ладья стояла на e1. Всё верно.
Артём закрыл ноутбук. Встал. В несколько жадных глотков выпил чай. Вымыл чашку. Поставил в сушку.
Пятница. Дождь.
А где-то — здесь же, в этом же городе, в этой же квартире, но в другом мире — проснулся другой Артём. Потрогал ключицу и нащупал шрам. Взял телефон — на экране вспыхнула молния. Открыл мессенджер и прочитал вчерашнее сообщение. Про пельмени. Про звонок Лене. Про Тамару Ивановну. Про слона на c4.
И, наверное, усмехнулся.
Потому что они оба усмехались одинаково.
Ничего нового.
Глава 2. Всё по канве
Утро началось с запаха пены для бритья.
Артём стоял перед зеркалом, разглядывая трёхдневную щетину.
«Побрейся, изверг!» — стикер на холодильнике не врал. Кто из них его написал — он уже не помнил. Но стикер, хоть и с пробуксовками, работал.
Артём вёл станком по скуле — медленно, с тем преувеличенным вниманием, с каким бреются люди, которые делают это не каждый день. Станок был не новый, но и не настолько старый, чтобы это считалось подвигом. Пена пахла чем-то хвойным. Зеркало запотело снизу — горячая вода, тесная ванная, отвратительная вытяжка.
Он закончил, ополоснул лицо ледяной водой, вытерся полотенцем и посмотрел на себя.
То же лицо. Те же серые глаза. Те же тёмные круги, которые не проходили никогда. Но без щетины он выглядел моложе и, пожалуй, уязвимее. Как будто снял одну из нескольких защитных оболочек.
Левая рука уже второй раз за утро нащупала шрам на правой ключице. Кончики пальцев — указательного, среднего, безымянного — были жёсткими, с плотными мозолями, похожими на маленькие подушечки из загрубевшей кожи. Следы от струн. Его следы. В каком бы мире он ни оказался, мозоли были. Потому что он играл на гитаре в обоих.
Тела помнили. Тела вообще помнили больше, чем следовало.
Другой Артём мозоли не любил. Однажды он написал в дневнике:
«У меня пальцы корректора, а подушечки — как у сварщика. Лена решила, что я натрудил пальцы, работая с гвоздями. Пришлось соврать про починку забора у бабушки. Это всё ты и твоя гитара! Не свети пальцами!»
С тех пор Артём пальцы старался лишний раз другим людям не показывать. Чтобы у второго него не возникло сложных ситуаций.
Артём выключил воду и прошёл на кухню. Хотел приготовить тосты, но другой Артём вчера забыл купить хлеб. Ну и для кого, скажите на милость, висит стикер на дверце холодильника?
Артём вздохнул, съел один из оставшихся помидоров, запил его сладким чаем.
За окном шёл дождь.
Пятница.
Он уже знал всё самое важное, что произошло в этом мире вчера. Знал из сообщения, прочитанного первым делом после того, как проснулся, потрогал ключицу и нашёл под пальцами шрам-молнию.
Мир-Молния. Тело-Молния. Телефон с молнией на заставке.
А сообщение было от другого Артёма — написанное вчера вечером, в этом же мире, в этом же теле, но другим сознанием.
Артём усмехнулся, когда прочитал.
Потом усмехнулся ещё раз — потому что знал: другой Артём, проснувшись в Мире-Скобке, в эту же минуту читает его вчерашнее сообщение и, возможно, тоже усмехается. Или ворчит. Поэт чаще ворчал. Особенно если не мог найти свои стихи там, где их не было.
«Позвони ей утром».
Да. Это правило не было записано в блокноте. Оно было важнее любого блокнота, и выполнялось ими неукоснительно.
Лена не должна чувствовать разрыв. Лена не должна услышать паузу, которую она не сможет объяснить. Лена не должна подумать, что вчера она общалась с одним Артёмом, а сегодня уже с другим.
Лена вообще ничего не должна заподозрить.
Это было главное.
Главнее канвы. Главнее расписания.
Артём взял телефон. Экран — тёмное небо, белая молния. Набрал.
Она ответила на третий гудок. Голос тёплый, домашний. После ночного дежурства она, добравшись до дома, обычно принимала душ, потом пила кофе, потом звонила маме, и только потом укладывалась спать. Он знал этот распорядок. Они оба знали.
— Тём? — Зевок. — Ой, прости, что-то меня душ совсем не взбодрил. Привет.
— Доброе утро. Как доехала?
— Нормально. Такси за восемь минут, представляешь? Новый рекорд для Южного.
— Поздравляю. Это, наверное, означает, что мир становится лучше.
Она тихо рассмеялась. Смех после тяжёлой ночной смены у неё обычно был мягче, словно она сбрасывала с плеч рабочую усталость. Утром она всегда была легче. Просто — Лена.
— Мама звонила, опять ворчит...
— Про то, что ты нашла себе корректора, а надо кого-то посолиднее? — Артём улыбнулся.
Он практически наизусть знал всё, что говорила Лене её мама. Словно уже был знаком со всей её семьёй, ещё ни разу с ними не видевшись.
— Ну да, типа того. Мол, папа не одобрит...
— А ты ей что?
— А я говорю: мам, поздно — я уже одобрила!
Посмеялись.
— Ты как? — спросила она.
— Побрился.
— Серьёзно?
— Стикер на холодильнике победил.
— Левин, если тебя можно мотивировать стикерами, я обклею ими тебе всю квартиру. «Поцелуй Лену». «Не ешь пельмени три дня подряд». «Улыбнись, корректор».
— Для первого стикер не нужен. А последний не сработает. У меня профессиональная деформация. Я улыбаюсь только чужим ошибкам.
Пауза. Секунда, может полторы.
— Мне вчера приснилось, — сказала Лена, — что мы едем в поезде. Ты и я. Вагон пустой. И ты сидишь напротив и молчишь. Не грустно. Просто молчишь. Я тебя спрашиваю — куда едем? А ты говоришь: я не знаю, но это нормально.
Артём стоял у окна.
Подоконник под пальцами был холодный.
— Звучит как хороший сон, — сказал он.